— Ждут вас, — лениво ухмыляясь в пышные седые усы, обрадовал он чиновника. — Долго ж вы шли…

Чиновник вошёл в дом, прошёл в коридор и увидел открытую дверь напротив входа. Спиной к вошедшему у окна стоял грузный человек в мундире исправника. Он повернулся к чиновнику и, указав рукой на один из двух стульев перед столом, покрытым серым сукном, предложил: — Садитесь.

Чиновник присел на стул, продолжая внимательно рассматривать полицейского. Он опустил глаза, затем вновь поднял их на исправника и с дрожью в голосе спросил:

— Черноус?

— Викентий Аполлонович, объясните ему… — улыбнулся исправник.

Только тут чиновник увидел ещё одного человека в кабинете, сидевшего за небольшим письменным столом у левой стены. Человек встал, прошёл к большому столу и сел на стул напротив.

— Ну-с, сударь, дело вы свое сделали… — похлопав рукой по колену чиновника, сообщил Викентий Аполлонович.

Чиновник с изумлением увидел перед собой своего начальника, который и отправил его с обозом из Херсона.

— А как же… — только и нашёлся что сказать совершенно растерянный чиновник.

— Так-с, сударь, так-с, обоз ни в коем случае-с попасть в Севастополь-с не должен был-с. Если бы этот мусор-с на телегах вы бы доставили туда-с, то нас с вами ожидала бы Сибирь-с. Сибирь, Сибирь-матушка. С поручением-с вы справились, испытание выдержали-с. И впредь вы будете чиновником-с по особым поручениям-с. С утроением жалования-с.

— Вот оно что, — с облегчением вздохнул чиновник, ещё минуту назад ожидавший, что после рассказа исправнику об ограблении его ждут кандалы и суд.

— Ну-с а пока оформим дело-с об ограблении, как и полагается… — улыбнулся Викентий Аполлонович.

— Объявим злодея Черноуса в розыск! — хрипло захохотал исправник.

Мягкая поступь измены была обеспечена казнокрадством. Как в песок уходили бюджетные средства, выделенные на оборонные дела страны. Севастополь был песчинкой в карманах чиновников. Им не терпелось освоить просторы европейских курортов и борделей за казённый счёт. Ничем не оправдать и ни за что не понять, не принять и не согласиться с тем, что писали и рассказывали потом и в России, и за её пределами о разгуле русских господ не только в те времена, но и в последующие.

На чудом сэкономленные средства от воровства в построенных за счёт этого новых редутах и батареях города иногда собирались городские власти и военные. Собирались тогда, когда возникали ни с того ни сего слухи о приезде ревизоров из столицы империи. Собирались и решали (не вслух, конечно), какие склады взорвать, какие архивы поджечь. Понимали друг друга с полуслова. Воровали и головотяпствовали вместе: гражданские чиновники и военные. И всё устраивалось к общему благу: Царь где-то царствовал, Бог где-то монашествовал, Сатана где-то ужасничал, а люди где-то бедствовали.

…Десант союзников: французы, англичане, турки высадились не без помощи крымских татар. Те много денег не потребовали — одна мысль, что русским станет плохо, заставляла татар отказываться от денег. Словом, произошло неслыханное: татары, мусульмане, отказались от денег! А что поделать? Достали их русские аристократы — князья, графы, бароны, да и просто чиновники и прочее жулье. (А как их достали собственные… ну, эти самые — ханы…)

Название безвестной речушки в Крыму не одному ещё поколению французов будет ласкать слух и ободрять их в трудную минуту жизни.

Это чудное место на побережье, куда по извилистому оврагу стремились воды небольшой, но полноводной, местами очень даже глубокой речки, давно облюбовали горожане для отдыха. И сейчас туда неторопливо тащились брички и фаэтоны; в них сидели разряженные дамы и господа с зонтиками от солнца и корзинами со снедью для пикника. Мимо лихо проносились кавалеристы в красивых мундирах и изредка отдавали честь каким-то своим знакомым. Далеко разносились многоголосый радостный смех и женский визг. Из некоторых экипажей на обочину летели пустые бутылки из-под вина. На одном из перекрестков к шествию из Бахчисарая присоединились экипажи из Севастополя. Люди затемно выехали из города русской славы, дабы стать свидетелями очередной виктории русского воинства. Началось вселенское столпотворение: кучера экипажей кнутами охаживали солдат-ездовых, норовя обогнать их телеги с порохом и с ядрами, и облаивали бредущие по тропинкам над дорогой вереницы солдат, из-под чьих сапог на дорогу с лёгким шорохом пыльно струились ручейки из камешек и песка.

На одном из поворотов возник затор: опрокинулась подвода с ядрами. Её быстренько оттащили в сторону, а ядра посталкивали в речку, в которую они все так мирно, с брызгами поплюхались на дно, избежав предназначенной им участи стать виновными в чьей-нибудь смерти. В этой давке не один солдат лишился очередного зуба или зубов… Тогда не знали ещё такой напасти, как кариес, но к тридцати годам многие служивые благодаря кулакам «их благородия» умели только шамкать.

— …О, Люси, наш полк приветствует вашу красоту и посвящает будущую победу вам! — загарцевал на белом жеребце рядом с чёрным фаэтоном офицер и бросил кому-то жиденький букетик мятых георгин.

— Не забывайте, поручик, что завтра мы ждём вас на ужин! — ответила разодетая барышня из экипажа, ловя букетик.

— Да-да, поручик, мы ждём вас с нетерпением… — повторила вслед, видимо, дочери, полногрудая пышная дама в возрасте.

— Не опоздаем, — бодро ответил поручик, принимая из рук дамы фужер с вином. — Там и отпразднуем победу!

Затем поручик Голицын хрястнул опустошённый им фужер в придорожную пыль. Сзади него корнет Оболенский мечтательно склонился над ручкой барышни из следующего фаэтона. Корнет всё-таки сумел поцеловать ручку не знакомой нам, но знакомой многим любвеобильным офицерам гарнизона красотки, и даже успел засунуть в перчатку благородной барышни некую записку. Эта записка изменила потом судьбу прекрасной юной девы. Но об этом потом. Вначале его вырвало. Но он успел отвернуться от своей пассии, перегнуться через шею лошади в другую сторону и унестись на перепуганном и задыхавшемся от смрада животном навстречу славе.

Красотка выглянула ему вслед и помахала рукой. Её фаэтон задевал низко растущие ветви деревьев с одной стороны, а с другой его колеса, блистая новенькими спицами, радужно кружились в опасной близости от края глубокого обрыва. Неширокая речка на дне своеобразного тоннеля из деревьев и кустарников обдавала едва ощутимой прохладой. На одном из крутых поворотов фаэтон опасно, со скрежетом, резко наклонился. Из глубины взмахнула рука в белых ажурных перчатках, и небольшой мешок улетел в переплетение ветвей.

Из кареты генерала Кирьякова вывели под руки адъютант и штабс-капитан Иванов — записной секретарь, обязанный сохранять в анналах истории изречения своего стратега. Генералу было плохо. В сентябре в Крыму прохладу искать надо только в горах, а здесь, недалеко от знойного даже в это время года побережья, только и остается, что… Слегка пьяный генерал потребовал ещё бутылочку фанагорийского вина и, желательно, во льду…

— Может, вам хватит, Ваше Превосходительство? — опасливо прошептал на ухо пьянице в генеральском чине перепуганный адъютант.

— Молчите, молчите, подпоручик, у меня сегодня романтичное или романтическое настроение? Всё равно, у меня — праздник! Надоела, понимаете ли, мирная жизнь!

— Ваше Превосходительство, депеша от князя Меншикова! — сообщил нагнавший командующего вестовой на взмыленном, хрипящем пеной жеребце.

— Читай! — буркнул генерал, кивнув адъютанту, и прижался толстой щекой с бакенбардами к бутылке холодного вина, извлеченного из сундучка со льдом штабс-капитана.

Прочитав депешу про себя, адъютант попытался перевести на язык понятный Кирьякову:

— В общем, требуется занять нашему Минскому полку и нашим батареям позиции на высотах у села Бурлюк и закрыть тем самым дорогу неприятелю к Севастополю!