…Рыжеволосая красавица тем временем кого-то явно выглядывала, сверяясь по памяти с каким-то медальоном на груди. Время от времени она громко вздыхала. И в каком-то странном виде, превращаясь в живую статую, замирала на время и закатывала глаза. Потом, очнувшись, начинала всхлипывать и тут же слегка, еле слышно охая, водила рукой себя по животу и гримасничала.

Нет, она была порядочной девушкой, но есть праздник в году, когда даже самые невинные красавицы превращались в полудиких древних язычниц, возбуждавших в себе древнюю память о матриархате. Ну, были такие времена, когда женщина сама выбирала себе мужа, хотя бы на одну ночь. Одним словом, ночь Ивана Купалы. Почему именно эта ночь становилась таким праздником любви, было мало кому понятно. Но праздник есть праздник, чего уж там. Ради неё не один тевтон шёл на неслыханное — они мылись в речке. (Смердели жутко. Речки после них превращались в сточные канавы. Вся рыба вниз по течению речек после этого всплывала брюхом вверх.)

Тевтоны знали про этот языческий праздник и охотно, но втайне от своих священников частенько, как вы понимаете, посещали леса, в которых его праздновали. Вот совсем недавно и встретились на поляне в лесу молодая горожанка и незнакомый ей тевтон. Как им было весело вдвоем… А теперь вот беда такая — почувствовала девушка, что придётся вскоре ей так пополнеть, так, что даже наряды бабушки из сундука с приданым начнут застревать на её талии.

А остальные женщины, оглядываясь и крестясь на купола Святой Софии, заряжали тазики и горшки у городских стен содержимым бочек золотарей и по живой цепочке передавали их вверх на стены. Тут ещё и мужики, кто потрезвей, пришли к ним на помощь.

Доползшие по странным, невероятно зловонным топям к стенам лучники и рыцари попытались приставить доставленные рабами-эстами лестницы к стенам, но не тут-то было! Лестницы скользили от дерьма, полившегося по выбеленным каменным стенам, и падали под весом лучников, решившихся подраться с этими проклятыми чистюлями из Новгорода. Пахло чем-то… Скандалом, что ли?.. Или?.. Фигура утомленной от своих фантазий и воспоминаний девушки выскользнула из тени под башней в белом сарафане призывным маяком, да ещё с белым платочком в руке, и стала зазывать кого-то на стены. Рыцари заторопились и вновь попадали со стен. Многим спастись не удавалось — высота, однако, и глубина…

— Олеся, ты что это делаешь? — окликнул красотку хрипловатый бабий голос.

Олеся явно по-девичьи чинно взгрустнула (но гламурно как-то) и отрешенно возвела очи к небу. Одна из новгородок подбежала, влепила ей оплеуху и обозвала тевтонской шлюхой. Девушка села у башни поплакать, за неё заступились подруги и, несмотря на штурм, женщины между собой организовали жуткую склоку с кулаками. Полетели в разные стороны платки, косы, юбки и наполненные дерьмом тазики. Олеся плакала. (Нет, не любили тогда не только новгородские женщины таких девок — немецких подстилок. Но и сами немки всё-таки предпочитали славян и скандинавов из числа мужчин — с ними было как-то всегда веселей в семейной суете, да и в загробной жизни скуки потом за это не предвиделось, согласно преданиям.)

Один из таких тазиков, пущенный в Олесю, случайно попал в шлем ландскнехта на приставной лестнице. Тот и так с изумлением то оглядывался на поле, то прислушивался к бабьей драке на стене, то пытался найти опору на этих невероятно скользких перекладинах. Он стоял на последней чудом уцелевшей лестнице, на последней перекладине. Внизу многие перекладины были уже обломаны или испачканы, замазаны дерьмом. И по ним упорно пытались подняться его боевые друзья. Но… Тазик вместе с его шлемом слетел вниз, увлекая по пути за собою остальных воинов. Только уцелевший на последней перекладине немец продрал свои глаза от едкой жидкости, с трудом удержавшись на лестнице, как к нему сверху с ехидцей обратился дядя Миша:

— Свежего говнеца не желаете ещё? — и вылил на тевтонца очередной полный ушат зловонной жижи.

— Зови остальных! У нас ещё запасец остался — не пропадать же добру, — простодушно добавил Вася, доливая вдогонку тевтонскому воину-ландскнехту из своего ведра.

— Эй, тазик-то там вон, тазик-то верните — его аж с самой Индии привезли! — опомнился вдруг дядя Михай.

Олеся плакала… Плакала горько, обнимая руками угол башни. Женщины не унимались. Золотари пересчитывали опустошенные бочки, не зная кому предъявить счёт за утраченное не по их вине добро, щедро пролитое на тевтонов. Но не спорили и подтаскивали к стенам бочки даже с просроченным грузом.

…На площади перед собором столпились почётные горожане и, безмолвно переглядываясь, пытались как бы о чём-то с кем-то сторговаться. Но на этот раз как-то не сложилось. (Ну, любит, любит и даже очень люд государственный с врагами поторговаться!)

— Тащи хлеб с солью обратно на кухню, — здраво рассудил посадник Алексей, прислушавшись к затихающим звукам битвы. — Обед ещё не скоро…

Девушка в праздничном наряде с лентами, бусами и кокошником на голове, держа на руках поднос с хлебом и солью, плавно покручивая роскошными бедрами, направилась к кухне посадского дома.

— Как-нибудь в другой раз вручим… — туманно и более чем заумно, непонятно к кому обращаясь, сообщил собравшейся делегации посадник.

Почтенные горожане-купцы одобрительно загомонили и пошли по домам. Победа явно была за русскими, потому купцам и почтенным людям и священникам не потребовались дармовые услуги красотки с хлебом и солью, чтобы достойно встретить немцев.

Зареяли золотыми и красными знаменами закатные лучи северного солнца; появились опаздывающие, протрезвевшие и ничего не понимающие новгородские мужики и дружинники, готовые разорвать любого, кто не понимает их состояния после такой пьянки, и всполохами света продолжали мелькать на стенах белые платки уцелевших от драки подруг Олеси, вводя в заблуждение удирающих захватчиков.

Вечерело. С хмурым видом стояли у края леса уцелевшие, но израненные странным, слишком густым, но таким привычным ароматом от неблагодарных горожан, рыцари. Иногда с явно нездоровым, больным каким-то интересом они поглядывали в сторону Великого Новгорода и переводили свои задумчивые взоры в сторону командора. Хуго, почувствовав их не просто коммерческий интерес, а очень даже откровенно враждебное любопытство к своей чести и жизни, вскоре уже уносился прочь на чужой лошади от своего воинства.

Эсты и латы, озабоченные, с пустыми мешками, повздыхав о собственной неудаче, следом за ним расползались по окрестным лесам. Ни грибов, ни ягод в тот год новгородцам не досталось — основательные народы, эти прибалты — всё, всё, что росло или пыталось взрасти, было присвоено ими. Это их всегда спасало — если вернутся тевтоны ни с чем, то тогда тут как тут прибалты поспеют с едой для своих проголодавшихся, припозднившихся хозяев. Взамен какую-никакую, но хозяева-немцы им позволяли осваивать на своих шкурах культуру. Ну, скажем, культуру предоставления любой женщины или девушки своего поселения на ночлег вместе с тевтонами — пусть даже их, тевтонов, будет слишком много…

Эстонка, латышка стерпит. Так уважение народов Прибалтики к своим хозяевам требовало от прибалтийских женщин исключительной терпимости. И эта традиция начинала процветать и приобщать их к европейским ценностям. Только вот время проходило и проходит мимо них, и оно всё дальше отдалялось от быта прибалтов. Увы, издревле медлительность северных ветров действовала на этих образованных женщин и мужчин безжалостно: там, где культура как средство общения между людьми шла за день, у этих балтийских женщин, как и беременность, шла за месяцы, где ремесла осваивались за год, им требовалось сто лет. До наук у них дело до сего дня пока не дошло — рано ещё. Только в одном случае у этих прибалтийских народов скорости было не занимать — прятаться от правды.

…Ландкомтур, уже вернувшийся из Риги, стоя на башне замка, с подозрением понюхал воздух, обдувавший колону возвращавшегося воинства. Он спустил с головы задеревеневший от дождя кожаный капюшон, в растерянности прошёл и, оглянувшись в сторону бойницы, присел на широкую дубовую скамью в конце зала, предназначенного для рыцарских пиров.