Поодаль от огородов подданные заселили все кусты, дабы лицезреть самодержца. Их любопытство усилилось непонятной для всех причиной такого торжества. Среди них выделялся поп, чьи телеса природа скрыть в кустарниках так и не смогла — поп держал в руках подзорную трубу и время от времени пристально вглядывался в картофелины, извлекаемые из царских ларцов. Из его бормотания было понятно, что его просто измучила неведомая стоимость драгоценных предметов в царских ларцах. Его хищная алчность временами прорывалась из него наружу еле слышным чтением псалмов.

…Белую ночь в Петергофе заволокло туманом и сыростью. По краям огородов развели костры. Возле них грелись свободные от караула гвардейцы. Какие-то тени в тумане суетились, приближались к служивым, жестикулировали руками, тряслись головами, потом исчезали и вновь появлялись. Гвардейцы — народ отчаянно храбрый, могли и с чертями общаться, не то, что с какими-то там пугливыми тенями. И так стало продолжаться изо дня в день.

Время неумолимо истребляло недолгую жизнь на земле, даря кому-то радости, кому-то горести, надежды и разочарования, а кого-то или что-то напрочь забывая. После посадки картофеля каждый день теперь с утра гвардейцы коленопреклонённо под барабанный бой целовали полковое знамя и клялись защищать картофель от всех супостатов на земле. А начиная с вечера короткими белыми ночами они же общались с тенями и призраками северного прохладного лета. Потусторонняя нечисть боязливо иногда копошилась на грядках…

Запасы картофеля тем временем редели-редели, пока окончательно не опустели амбары. С урожаем тоже не задалось — вырастала, судя по ботве, почему-то привычная всем репа вместо картофеля. Воров искали, ловили, калечили беспощадно, говорят, что даже вешали или рубили им головы. Вкрадчиво государевы люди объясняли ворам, что как бы нехорошо тырить иноземное, опасное для здоровья (тут палачи руками разводили, показывая свое пытошное хозяйство) лакомство. Что за него многими талерами и дукатами серебром и золотом плачено. Но всё без толку. Сколько народу сгинуло… Воры если и сознавались, то только в слабой охране государева добра. И всё время ссылались на нечистую силу, что была изначально всяко сильней их патриотических верноподданнейших чувств. Силён был дьявол-искуситель в ту пору на Руси, силён.

Гвардейцев из охраны добросовестно изобличали в нерадивости и ссылали на войну. Уцелевшим из них после сражений было принято выдавать по десять серебряных целковых и по чарке водки! Им прощали перед строем прежние пропажи, но охранять картофель больше не доверяли. Денег в казне обычно после награждений уже не оставалось (деньги — это такая вещь — не любят они в государевой казне зазря пылиться), а водка и закуска ещё были. Вскоре гвардейцев за подвиги их бранные просто угощали чарками водки и вёдрами тушёной с грибочками репы.

Александр Данилович тоже не остался в накладе — на выручку от краденой картошки он обзавёлся не одной ещё усадьбой для своей многочисленной родни. Меншиков сам по пьяни как-то разболтал, что, минуя царские амбары, картофель под носом охраны как-то шустрей стал исчезать… Хоть охраняй его, хоть не охраняй! Сколько гвардейцев из-за этого проштрафилось! При этом Меншиков пьяно улыбался и качал патлатой головой с париком на плечах.

По осени царь под моросящим дождём оглядывал урожай собранный на петергофских огородах.

— Нет, я, конечно, самодур, я самодержец грёбанный… Так вы в кабаках про меня дерзите? — повернулся царь к сопровождавшим его офицерам караульного батальона. — Мать вашу, я согласен! Но не дурак я, не дурак, и картофель от репы завсегда отличу!

Треуголки на головах офицеров стали подниматься вместе с седеющими на глазах волосами. (Тогда ещё нехватка париков была — иноземных в потребном количестве не завезли, а своё производство толком ещё не наладили).

— Вот ты, — ткнул пальцем, еле сдерживаясь от смеха, самодержец в поручика, у которого от страха образовалось чудное косоглазие. — Куды картофель подевался? Кто посмел его у вас под носом стырить? Чей?.. Мой, царский, картофель умыкнули! Отвечай!

— Так это вон — земля такая у нас. Что ни посади — всё в репу превращается… — промямлил косоглазый, застенчиво пряча руки за спиной и ботфортом с правой ноги стыдливо перед собой очерчивая полукруг.

— Кого не роди на русской земле — либо дурак, либо вор. Так, что ли? — воскликнул Пётр и, подойдя к поручику, нагнулся к нему и приложил руку к своему уху, чтобы лучше услышать ответ.

— Никак нет, — стыдливо пробормотал офицер. — Ещё жулики…

— Кого ещё наша земля родит? — поинтересовался царь, тыча пальцем в выпуклую грудь другого офицера.

— Болванов, Твоё Величество! — ответил с округлившимися глазами гвардеец.

— Быть тебе генералом! — вздохнул царь и повернулся к следующему. — Кого?

— Верноподданных, — отвел глаза в сторону ответчик.

— Ну, а тебе губернатором придётся стать… — сказал Пётр и, нагнувшись, поднял из кучи репу побольше и поднес её гвардейцам. — Это что?

— Не могу знать, не сильны мы в науках, — ответил за всех косоглазый. Остальные с самым серьёзным видом вытаращились на овощ.

— Редкостные дол… бо… бы… — утирая глаза рукавом, признался своему денщику царь.

— Так что ж ты хочешь, мин херц? Гвардия… — по-своему попытался защитить гвардейцев Меншиков.

— На следующем годе сажать картофель по новой! — резко махнул рукой император.

— Ясен писк, — с облегчением согласился с императором Александр Данилович и, достав из-за спины деревянные счёты, принялся на них что-то быстро считать. Пётр выхватил у него из рук счёты и со всего размаху насадил их на голову своего любимца. Парик был на месте, и вреда от инструмента голове Меншикова причинено не было. И так из года в год… Из года в год.

— Гриш, глянь, кого там принесло? — с этими словами бородатый мытарь таможни вышел во двор и, сладко зевнув, потянулся всем телом навстречу солнцу.

— Этих самых… Телег-то сколько, телег! — отозвался заспанный стрелец из-за ворот мытни.

— Что с них? — с досадой вопросил мытарь, направляясь в сторону крытого отхожего места.

— Да как обычно: тряпки, горшки и еда в дорогу, а вот в мешках непонятно что! Выйди, глянь-ка сам!

Вскоре мытарь вышел к поджидавшим его странникам и, приняв важный вид в камзоле, но без исподнего, в лаптях вместо сапог (экономии ради) прошёлся вдоль рядов телег.

— Подати все уплатили? — обратился он к стрельцу.

— Да что там подати — слёзы одни… Товару нету — один скарб да одёжа… Хотя мешков видимо-невидимо, но там одни коренья!

— Погоди-погоди, коренья, говоришь? Пошли посмотрим…

В обозе было по десятку мешков на каждой телеге, но мытарь не стал осматривать всё — он просто свалил один из мешков на землю и, оглядевшись по сторонам, потребовал: — Развязать!

Мешок развязали, из него вывались непонятные клубни и разбежались по траве.

— Эт чё? — хмуро вопросил мытарь.

— Как чё? Это — бульба, — устало ответила ему пышнотелая молодуха, сидя на первой телеге с годовалым белобрысым мальчиком.

— Какая ещё бульба? — возмутился мытарь.

— Дак похожа вроде на репу… — попытался сообразить стрелец пограничной стражи.

— Чё это? — обратился к обозным людям мытарь.

— Да бульба энто! — разноголосицей ответили ему люди.

— Да похоже, похоже это на репу — просто цвет другой и вид! — засуетился перед начальником стрелец.

— Гриша, какая ещё репа? — возмутился мытарь. — Тащи-ка грамоту из Санктх — Питехр… Как там его? Питер… Питерх… Питерх… бурха! Грамоту царёву из него — быстро!

Стрелец на рысях сбегал в присутственное место в доме через улицу и, ошарашив своим грозным видом писарей, вернулся со свитком в руках.

— Читай! — разрешил мытарь, всё это время не спускавший глаз с подозрительного обоза.

Стрелец попыхтел над строчками указа, но дальше слов «Мы… анпира… дор… всея…» не прошёл.

— Дай-ка сюда, неуч! — утомленно потребовал мытарь. — И чё непонятно? За кражу картофеля — смертная казнь. Тут вот приписка… на усмотрение властей. А чё у вас? — обернулся к проезжим мытарь.