Позже, прочитав депеши из столицы, он и вовсе отдал бумаги адъютанту, которому приспичило по нужде:

— Какая-никакая, а гигиена, братец, вот только бумага чересчур толстая и жесткая — гербовая… Пишут много, для всего штаба хватает чистоты ради. Война уже закончится, а они, стратеги петербургские, ещё долго будут вдогонку ей мудрые мысли на ней изрекать. Так что бери… Там ещё её много. А бумагу бери в две руки и мни, как бельё стираешь. Она тогда желанней для конфуза твоего будет — не обдерёт сраку…

Самое удивительное, что был он лишь полноватым, но не толстым. Но ел много! Конечно, я позволю себе поиронизировать, но в пределах правды.

— Повторю ещё раз: солдаты отдыхают? — вздохнул от тупости гонца полководец.

— Да, Ваше Превосходительство!

— Покормлены? — повернул голову в сторону ответчика граф.

— Да, Ваше Сиятельство!

— Уже Сиятельство — быстро расту! А пруссаки сколько уже на ногах? Не трудись, сам сосчитаю… — стал загибать пальцы полководец. — Часа три-четыре они были на марше, часа полтора-два выстраивались, и сколько, говоришь, они топчутся на месте, на своих позициях?

— Не меньше часа!

— Отзови казачков — пущай и они отдохнут! Хватит им кавалерию Зейдлица пужать! А я пополдничаю, а то до обеда ещё далеко.

Полдничал фельдмаршал скромно, по-походному: жареная курица на костре (в походе всё-таки!), суп гороховый с потрошками и копчёностями свиными же да пару увесистых пирогов с грибами или с ягодами. Ну и там чай из брусники. (Ну, не любил он аппетит перед обедом портить).

Сражение было ещё в самом разгаре, когда в ставку прискакал на взмыленной лошади очередной курьер:

— Ваше Превосходительство…

— Голубчик, присядьте, испейте чайку и потолкуем…

— Ваше…

— Неужели так хреново? — не глядя на гонца, произнёс граф.

— Нам бы воды, Ваше Превосходительство!

— Милок, — обратился генерал-аншеф к адъютанту, — что у нас с чаем?

— На семи телегах по два самовара шестиведёрных!

— Так отправляй же! Да и сахара не забудь — проверю! — лукаво улыбнулся изумлённому курьеру полководец.

Долго ещё потом ветераны из разъездов армии прусского короля вспоминали телеги с самоварами, из труб которых валил дым, и оловянные кружки, передаваемые друг другу солдатами в русских шеренгах. Да и русские старики, вспоминавшие солдатскую молодость, не могли забыть своё чаепитие на виду у пруссаков. Правда, совсем по-другому дело обстояло на левом фланге:

— Бьют? — не ответив на приветствие очередного курьера, спросил командующий.

— Бьют… — устало ответил курьер.

— Ну, пусть пока побьют. Левый фланг должен держаться — заманивайте их, заманивайте. Так и передай Голицыну…

Графу в тот день просто слегка нездоровилось, а вот войскам Фридриха совсем уже было невмоготу. Мало помалу по мере беспокойства артиллеристов с обеих сторон наметилось падение прусского духа. Начиналась гибель прусской армии, а у командующего русской армии начинал возрастать аппетит. Он с недоумением поглядывал в сторону своего повара. А что повар? Ну, увлекся тот (а с кем такого не бывает на войне?) не менее аппетитной служанкой-немкой. И свои страдания он оценил выше, чем терзания над блюдами для какого-то графа. А немка на радостях своих женских стреляла по сторонам глазками во все стороны поточней, чем орудия прусской артиллерии. Вот тут-то командующий стал смутно подозревать, что он останется, ну, не то чтобы совсем без обеда, но без должного при этом гастрономического удовлетворения. То есть ему, Салтыкову, придётся на голодный желудок принимать реляцию о победе и трофеях?!

— Воин, — подозвал к себе повара граф, — прекращай Родину предавать, когда твой командующий голоден. И прекрати её за сиськи и задницу лапать — мы ж всё-таки в Европе…

— Дык Ваше Сиятельство…

— Не блуди, я пока ещё только Превосходительство… Обед кровь из носу, но должен быть вовремя! Война войной, а обед — по расписанию.

Нет, кровь русских солдат ему не была безразлична. Ни в коем случае! Пётр Семёнович никогда не забывал, что он такой же русский, как и те, кто там, на поле битвы совершал историю. И эту историю он не собирался и не мог по духу своему присвоить только себе. А вот излишние потери при всех его странных замашках он себе самому не умел прощать. Он был, пожалуй, единственным полководцем, который за свои победы не получил от монархов ни одного земельного надела вместе с крепостными душами крестьян. Так получилось в силу особенностей его характера. Поэтому он и был таким чужим для высшего света России и не прославленным, невзирая на все свои победы. А ведь он пусть и одержал меньше побед, чем Суворов впоследствии, но так же, как и Суворов, не проиграл ни одного сражения!

Нет, не с Ганнибала, как об этом врали и врут бесстыже наши историки (а им, слава богу, к этому не привыкать!), а с более близкого авторитета стал брать пример Александр Васильевич Суворов. С графа Салтыкова Петра Семеновича.

— Ваше Сиятельство, Ваше Сиятельство!..

— Скачи, братец, обратно! И вон тем полкам — астраханскому, кажется, и московскому — дай команду продержаться до… видишь тень от дерева? Так вот пусть, это я их прошу, постоят до той ветки, когда с неё тень упадет! А будет это, голубчик, примерно через час с четвертью. Не продержитесь — я буду вместе с вами в плену! Продержитесь — буду с вами пировать в шатре Фридриха! Всего час с четвертью…

— Понял, Ваше Сиятельство!

Описание битвы вы найдёте во многих источниках. И как легендарно слетела шляпа с головы Фридриха, когда он удирал с места битвы, и как сожалели потом калмыцкие конники и казаки, которые так увлеклись рубкой врагов, что на клоуна в роскошном камзоле они вначале даже не обратили никакого внимания! Посмеялся тогда только граф Салтыков:

— Братцы, — давясь от смеха и только что выслушав признания хмурых запыленных всадников, сообщил им полководец, — мне не его кобылка и тряпьё были нужны! Ну, что мы с вами, крохоборы, что ли? А вот побеседовать с ним не помешало бы. Говорун он, сказывают, отменный. Искусства тож всякие там любит. На скрипочках пиликает. Эх, послушал бы я его…

В это время король Фридрих был уже далеко, но ещё не пришёл в себя. До конца своей жизни он чувствовал себя кроликом перед таким удавом, как граф Салтыков. Но хорохорился и прятал свой кроличий страх перед далёким фельдмаршалом за плоскими остротами…

— Когда этого проклятого графа уберут? — топал он своими ботфортами перед тайными агентами. — С Фермором хочу воевать, с европейцем. С австрийскими идиотами, наконец. Воевать желаю по своим правилам, правилам европейского военного дела. Чем вы занимаетесь в Петербурге?

— Нам не хватает денег, — заикнулся было агент с явным курляндским акцентом, но тут же замолк под гневным взглядом короля.

— Чушь. Денег нам, как обычно, не хватает, но среди русских царедворцев всегда было много влиятельных вельмож, искренне ненавидящих свою страну. Им платить не нужно, они сами нам заплатят за любой вред, который мы нанесём их стране. Желаю, чтобы все интенданты русской армии были из наших людей или из числа русских воров! Эту армию надо разорвать изнутри, ну а с тем, что останется, мы справимся. И самое главное, убирать из русской армии русских полководцев! С нас Салтыкова было достаточно…

В армии под началом графа Салтыкова было не так, как у других полководцев. С умыслом или без оного даже субординация становилась по-домашнему уютной, снабжение налаживалось без воровства, по-хозяйски, внешний лоск мундиров исчезал под напором добротности и практичности, полевые лазареты пустовали — лекарей, чтоб не унывали, отправляли надзирать за кухнями и чистотой в солдатских палатках, чинодральство признавалось умопомешательством. Говорят (как принято авторитетно говорить в подобных случаях), что он ел с солдатами из одного котла… (Сомневаюсь). А вот то, что за свою службу отечеству граф выгоды особой не имел, так это правда.

На военных советах, которые собираются и в мирное время, соратники дерзили ему, поносили власти империи за слишком продолжительный мир и делились между собой стратегией и тактикой освобождения чужих замужних женщин в округе от видимости приличий и способами спасения своей чести от совращенных ими девиц. Присланные из столицы соглядатаи военного ведомства приходили в ужас от увиденного безобразия и по возвращении добивались в очередной раз отстранения графа от должности. Салтыков каждый раз с героическим спокойствием воспринимал отставку и, раздарив лишнюю кухонную утварь и салфетки с коврами, на облезлой карете неспешно удалялся в свое имение.