— Так, селяне, — обратился к обозникам старший казачьего разъезда в чине урядника, — чё везем?

— Да провиант в Севастополь, ну и сукно матросское да солдатское и прочее… — ответил тщедушный человечек в сюртуке и в засаленных штанах. Он снял с головы картуз и протер грязным платком раннюю лысину и продолжил. — Нас на выезде из Херсона уже проверяли.

— Странно больно… Провиант в Севастополь от Азова по морю на маломерках тащат, а не по степи… Стухнет же всё. Это столько же дён пути… Да в такую жару… — игривым тоном стал рассуждать вслух урядник.

— Не стухнет, — улыбнулся провиантмейстер, — не стухнет. Ты мне отметку на бумажке поставь-ка.

— Это ещё зачем? — удивился урядник.

— Для отчёту. Порядок такой. Груз-то государев… — подмигнул уряднику чиновник и потянулся рукой себе за пазуху.

— Темнишь ты что-то, — улыбнулся урядник.

— Есть малёхо… Ты бы это… Спешился, что ли… Мы тут на отдых встанем, — засуетился вокруг казака чиновник, незаметно переложив что-то, что он достал из-за пазухи в карман сюртука.

— Дык я это… — засмущался казак.

— Ерунда… — сообразив в чём дело, подмигнул ему чиновник. — Ты это… Можешь не расписываться. Крестик поставь или пальчик приложи, а я потом всё сам за тебя заполню. Вот тут поставь… — он достал из баула исписанный листок бумаги, пузырёк с чернилами и перьевую ручку, замотанную в грязный обрывок газеты.

Казаки по знаку урядника спешились, привязали лошадей к телегам и собрались в круг вместе с обозниками. Быстро разожгли костёр и, несмотря на жару, на металлических съёмных кольях повис котёл. Из-под мешков появились походные съестные припасы и бутыли с первачом. Над телегами рядом с костром натянули на оглоблях тент, чтобы образовалась хоть небольшая спасительная тень под ним.

Отойдя подальше от людей, чиновник с урядником о чём-то неспешно шептались, а затем вдруг бурно стали торговаться, то и дело осекаясь и поглядывая в сторону подчинённых:

— Ну, а ежли что, мне ж отвечать… — гундосил казак, облизывая пересохшие губы.

— За шо? — невинно спрашивал его чиновник, глядя на мир сквозь толстые стёкла очков.

— Ну… — замялся казак.

— Да ни за шо тебе отвечать не надо. Пишу: «урядник, Семёнов Фрол Харлампиев сын, начальник…», слышь, начальник охранного разъезда!

— Начальник… — удовлетворённо согласился урядник.

— Проверил, осмотрел обоз из семидесяти восьми подвод. Усушку, порчу и списание оформлю позжей… Два целковых, — подытожил чиновник, снимая и пряча очки в карман сюртука.

— Ну, как энто? Три… Мы давеча табор цыганский шуганули… — не согласился урядник.

— И скоко ты им должен остался? — с флегматичным видом посмотрел на служивого собеседник.

— Так энто, — засмущался казак, — три, моё слово твёрдое — три рублика. Шестеро нас. Не видишь разве? А как два целковых делить? Три…

— Ну, три так три… — со вздохом согласился чиновник и, для вида порывшись в бауле и ничего в нём не найдя, сделал вдруг озабоченный вид, пошарил по карманам и, достав оттуда купюру, протянул её казаку. — Ну, вот и лады — порядок есть порядок. Соблюли, наконец-то.

— Да уж, не нами заведено… — согласился урядник, пряча деньги уже себе за пазуху. Затем он вытер кубанкой пот с лица, сплюнул кипящую от самогонки слюну на обрамленную зноем землю, помолчал и выдохнул:

— А пропади всё пропадом! Никакой жизни… Хоть бы войну какую учудили…

— Типун тебе на язык — нам и без войны хлопот полон рот! — не согласился с собеседником чиновник, пряча бумагу в перемётную сумку.

После несколько затянувшегося отдыха обоз с криками и понуканиями погонщиков двинулся в дорогу. Казаки, немного осоловевшие от обеда и выпивки, тоже засобирались в путь. Степь да степь простиралась кругом — такое раздолье для казённых нужд русского чиновника. К вечеру обоз приблизился к Сивашу: загорланили чайки над обозом в поисках добычи, сонный, знойный покой степи вдруг потревожил прохладный ветерок с моря, солнце медленно натягивало на себя тучи, зевая редкими, уже не такими жгучими, как днём, лучами и укладывалось спать, отходя ко сну в зияющую багрово-чёрными цветами пропасть заката.

Люди распрягали измученных лошадей и волов, телеги выставляли ряд за рядом, образуя подобие воинского построения, напоминающего каре. Несколько сторожевых собак, привыкших вместе с людьми к обозной кочевой жизни, очумев от дневной жары, наконец-то были накормлены и напоены и потому, как заново родившись на свет, носились как угорелые, совмещая свою службу с играми и забавами с полюбившимися им людьми. Именно они подняли тревогу в обозе своим яростным отчаянным лаем. Люди засуетились и собрались вокруг чиновника. Он был хладнокровен и собран. На весь обоз такого состава полагалось четыре ружья.

С уханьем и криками появились лихие люди на скакунах. Разбойники. Вы удивлены, уважаемый читатель? Это вообще-то обычные условия жизни в пасхально благообразной империи. Так было, есть и будет. Империя — крестные ходы по всем случаям жизни… (Большевики, чтобы не отучать население от многовековых привычек, слегка изменили их, назвав всякие шествия с хоругвями, тьфу ты, со знамёнами и портретами деятелей революции и государства вместо икон на демонстрациях трудящихся). Да, разбойничий посвист какого иного лихолетья. Бесконечное веселье господ и мамзелей на пролётках и каретах подороже, спешащих на балы или в рестораны. И народ, отгороженный законами империи от всех радостей жизни, которые он был обязан зарабатывать своим господам. (А сейчас что изменилось? Ах, да… Лошадок нет, зато есть автомобили.)

Разбойники, как и остальное население, происходили от богобоязненных родителей и сами при случае ими становились. Но между разбойниками и их жертвами общей веры в Бога не было. Они если и молились, то каждый по-своему и своему богу. Сопротивления разбойному люду оказано не было. К чиновнику подскочили два разбойника. Жеребцы под ними были на удивление породистыми, ухоженными. Сравнивать их с рабочими лошадками обоза не стоило испорченного настроения. Разбойники были одеты по-вольному: в распахнутых рубашках, связанных внизу узлом, в штанах, заправленных в сапоги, да и на головах по принципу кто во что горазд. А вот лица у всех были скрыты за повязками в пол-лица. Лысая голова пузатого атамана была прикрыта носовым платком, скрученным в четыре узелка.

— Ну что, служивые, — обратился он к чиновнику с его людьми хрипловатым басом, — добром отдадите али как?

— Да забирай! — невесело ответил чиновник, глядя на своих людей. — Только скажи-ка, как тебя кличут.

— Зачем тебе это? — удивился атаман.

— Дак для отчёту… — ответил чиновник, не робея перед ним.

— Можа, тебе ещё и печать сургучную на лоб впендюрить? — ответил атаман и расхохотался. Над шуткой своего атамана расхохотались и все остальные разбойники.

— Печать не печать, — не расстроился чиновник, — а расписка не помешала бы. Вот что я скажу в Севастополе?

— Скажешь, шо ограблен был самим Черноусом! — подняв правую руку со штуцером, объявил всем атаман. — Христа ради прощаю тебе дерзость, служивый. Дойдёте вон до тех холмов и повернёте влево. Там родник имеется. Ночь проведёте там, а по утру идите к восходу солнца. Село там есть — Ак-Кала. Пожитки свои забирайте с собой. Нам они ни к чему, — и, не обращая больше внимания на чиновника, атаман взмахнул штуцером и заорал: — Эге-гей, сарынь на кичку!

Разбойники с гиканьем и кнутами повели обоз в обратном направлении. Чиновник с людьми уже затемно нашёл родник под большой кроной каштана между старыми развалинами в низине. Наутро, сделав запасы воды и поев сухарей, люди отправились в путь. Лишь к вечеру они дошли до села. Село было большим и утопало в садах. По улицам жители загоняли скот с пастбища по дворам. Чиновник расспрашивал попадавших ему на пути сельчан, но они только шарахались от него в сторону, не понимая русской речи. Наконец путники сами обнаружили большое серое строение, окруженное сквером. У входа, лениво почесываясь, курил трубку старый солдат в сапогах, в штанах, в выгоревшей на солнце штопаной рубахе с платком в четыре узла на голове.