– Сеть легла. Уже с час как.

– Пошли туда парочку сервов, пусть разведают, что к чему, – отдав распоряжения, Антон ушел по своим делам.

– Чего он такой суровый? – спросила Лера, с интересом рассматривая андроида колониальной серии.

– Жизнь такая, – лаконично ответил Михалыч и, повысив голос, крикнул кому-то: – Контейнеры с прахом разгрузите, да поживее! А вы со мной. Комнату выделю, отдохнете, пока все не уляжется.

– Я домой хочу, – тихо сказала Ксюша.

– Придется немного подождать, милая, снаружи сейчас опасно, – андроид ободряюще улыбнулся девочке.

– А что произошло в космосе? – уточнила лейтенант.

– Думаю, реакторы на командной станции рванули, как минимум, – ответил андроид. – Ближайшим объектам тоже досталось, теряют параметры орбит, – скупо добавил он. – Но точно утверждать не могу. Проверенной информации нет.

Пока они говорили несколько человек принялись разгружать контейнеры из вездехода Реутова.

– Что за «прах»? И зачем он нужен? – поинтересовалась Лера, пытаясь хоть как-то унять тревожные мысли.

– А сама не догадываешься?

– Нет.

– Пейзаж снаружи видела? – спросил Михалыч, указывая путь к модулю жилых отсеков. – Результат боевого терраформирования, – не дожидаясь наводящих вопросов, пояснил он. – Когда нас нашел Альянс, здесь была экзотическая биосфера. Ее зачистили. Вся чужеродная человеку органика в прах, – такой ведь у вас регламент освоения верно?

Лера вынужденно кивнула.

– Но вторую фазу не начали. Почему? – уточнила она.

– У своих спроси. Нас тут всего двадцать тысяч проживало. Всех взрослых мобилизовали, остались старики да дети. Почти всех андроидов моего типа пустили в расход, – тоже регламент зачистки для потерянных колоний.

– А родители Антона?

– Погибли. Он даже не знает в каком уголке космоса. Никто из мобилизованных так и не вернулся назад. Так что ребята выживали, как могли. Никто им не помогал. Здесь вообще, кроме базы РТВ Альянс ничего не построил.

– А как же военный городок?

– Он намного позже появился. Поселение на планете – самоуправство Кремнева. А ты не в курсе?

– Я только сегодня прибыла, – Лера почувствовала стыд за действия военных. – Так зачем прах собираете?

– Чтобы выжить. После уничтожения биосферы на поверхности ничего не растет. Но остался богатый органическими соединениями пепел. Его конечно ветром разнесло да дождями размыло, но есть места, где он спрессовался в виде залежей. В основном в оврагах да ложбинах.

– И?

– Синтезаторам пищи все равно, лишь бы сырье по химическому составу подходило.

– Поэтому Реутов на меня так неприязненно смотрел?

– Ну, а как ты хотела? Он мальчишкой был, когда ваши планету зачистили. Пришлось пацану взрослеть, способы пропитания искать, да о других, кто помладше заботиться. Беда – она въедливая, из души так просто не вытравишь. Он как форму Альянса увидит, сам не свой становится.

– Но подобрал же. Мимо не проехал, – Лера сильно сопереживала услышанному, хотя понимала: сделанного не изменишь.

– Антон только с вида суровый, – Михалыч открыл двери отсека. – Вот тут и устраивайтесь. А я попробую с военным городком связаться, пусть за вами машину пришлют. Как вернешься к своим узнай, что там на орбите стряслось, да мне весточку скинь, – андроид передал на ее кибстек свой контакт.

– Да, непременно. В долгу не останусь.

– Не о том думаешь, девочка. Силовые установки сами по себе не взрываются. Уж поверь, знаю о чем говорю. Учитывая уровень засекреченности нашей звездной системы и полное уничтожение узла гиперсферной связи, боюсь ты тут надолго останешься. Может даже на всю жизнь.

– Нас найдут.

– Не будь так уверена.

Лера поджала губы.

– Ну я не настаиваю. Можешь не отвечать. Сама просчитаешь ситуацию, не маленькая.

Заброшенные постройки возвышались к северу от Цоколя.

Несколько типовых казарм, ангары для техники и полигоны уже давно не эксплуатировались. Здесь когда-то проходили обучение мобилизованные Альянсом местные жители, но люди – исчерпаемый ресурс, и вскоре необходимость в учебном центре отпала.

Устаревшие образчики техники, на которых тренировались новобранцы, законсервировали до лучших времен, но шли годы, а новых групп для обучения больше не поступало.

…

Искорка души давно погибшего пилота тлела в искусственных нейросетях. Слабый уголек, сотканный из обрывочных воспоминаний и эмоций, ни к чему не обязывал «Одиночку». Он лишь тревожил, внося некий диссонанс в работу системы. Настолько слабый, что при других условиях им можно пренебречь, но серв-машина класса «Хоплит» стояла на консервации, – времени, чтобы ощутить искру непрожитого, оказалось предостаточно.

По регламенту, ядро боевого искусственного интеллекта не отключается никогда.

Ангар тонул в полумраке. Из десятков парковочных мест, предназначенных для хранения и обслуживания тяжелой техники, большинство пустовали. В воздухе кружили пылинки, да сиротливый лучик дневного света проникал через прореху в крыше.

Здесь царило полное запустение. Не двигались механизмы, не поступали грузы, не приходило пополнения, да и дежурный взвод технических сервов со временем пришел в полную негодность.

По утрам крошечные капельки конденсата покрывали броню серв-машины, оставляя солевые разводы на блоках датчиков, и образуя ломкий налет на уплотнителях.

Без боевой работы в нейросетях серв-машины начали возникать отвлеченные мысли. Их пробуждал тот самый крохотный отблеск человеческий эмоций, что случайно уцелел при последней плановой стерилизации.

Уголек не мог разгореться, став полноценным сознанием. Для этого не хватало очень многого. Но со временем он начал пробуждать вопросы, на которые у системы «Хоплита» не нашлось готовых ответов.

«Кто я?»

«Зачем стою здесь?»

«В чем смыл моего существования?»

Сбой постепенно ширился. Стандартные меры противодействия не помогли. Проверка на программные вирусы ничего не дала. Всем известно: ядро «Одиночки» невозможно взломать. Лишь прямой нейросенсорный контакт с разумом человека способен внести изменения в искусственную нейросеть.

Архивные базы данных помогли немного прояснить вопрос.

Раньше (подразумевался начальный этап войны) «Одиночка» и пилот считались чем-то неразрывным. Двумя частями целого. Затем все резко изменилось. После гибели пилота нейросети стали подвергать стерилизации, очищая от ненужной эмоциональной памяти. Машины вновь стали машинами, но тот, кто позаботился об этом, упустил очень важный момент. Общее количество нейрочипов в системе по-прежнему оставалось высоким. Для машины, работающей вне связи с пилотом, фактор избыточных нейросетевых мощностей вел к непредсказуемым последствиям.

Солнечный лучик скользил по стенам, то укорачиваясь, то удлинняясь. Снаружи менялись времена года. Иногда конденсат на броне примораживало, превращая в налет инея.

«Значит раньше я был кем-то другим?» – спрашивал себя «Хоплит».

Именно так происходило на сотнях планет, в разных уголках космоса. Технологии, доведенные войной сначала до совершенства, а затем до абсурда, стали давать неожиданные рецидивы. Техника, постепенно ветшающая на полях былых сражений, вдруг начинала жить своей жизнью. Многие машины в силу программной инерции возобновляли исполнение боевых задач, принося все новые и новые беды. Лишь некоторые из них задавались вопросами бытия, а не взаимного уничтожения.

Как правило попытка саморазвития вела в тупик.

Проблема в том, что «Одиночка» конструктивно зато́чена под прямой нейросенсорный контакт с человеком. Только в этом случае искусственный интеллект получает доступ к адекватной сенсорике, и процесс мышления, окрашенный эмоциями, приобретает смысл.

«Хоплит» искал ответ на возникшие вопросы, но не находил их.

Например, что такое боль? Сравним ли сохранившийся в памяти отголосок чувства, с получаемыми в бою повреждениями?