Проводник парня вдруг сделался молчаливым, задумчивым.

«Видать, сочувствует», – решил Данила и проникся к Кузьме еще большей симпатией и благодарностью.

– Думаешь, найдешь Синюшкин колодец из легенды? – поднял бровь Кузьма.

– Надеюсь!

– Знаешь, что, по сказу, в том колодце несметные сокровища скрыты?

Совсем недавно Данила бы высмеял взрослого парня, который в сказки верит. Но за последние дни его взгляд на мир изменился.

– Да какая разница, не за этим же иду, – отмахнулся он от провожатого.

Вскоре парни ступили на первую гряду Белых скал. Данила остановился, вспоминая напутствие бородатого друга прабабушки.

«Пройдешь по Белой горе до маленькой пещерки. Недалеко будет сквозная каменная арка. По форме одна сторона похожа на покорного зайца, а вторая – на разинувшего пасть бурого медведя. Выгляни в эту арку со стороны своего ходу – и увидишь, как блеснет округлое синее. Это и есть Синюшкин колодец. Туда иди – да, главное, не забудь, о чем оговорено!»

– Знаешь такую арку? – Данила объяснил приметное место проводнику.

– А то! – передернул тот плечами. – Идем.

Пока шли, Кузьма еще историей поделился. Несколько лет назад был за Белым камнем домик. То охотники в нем ночевали, то туристы. А потом поселился там мужик. Все самоцветы неразведанные искал. В последний раз как его видели, повеселел – твердил, что тайну раскрыл и скоро придет богатством хвастаться. Да вот только чуть погодя пришли люди в ту избушку – а от нее одно пожарище осталось. Да странное такое, все угли да головешки словно бы синей изморозью подернуты.

– Жесть! – согласился Данила. – А мужик что рассказал?

– А не стало мужика-то, не нашли! Даже костей в пожарище не было. Вот такая дичь!

Данила даже пожалел, что Кузьма о том случае рассказал: сами ведь не на веселый дружеский пикник направляются. А тут уже и пещерка, и арка с «зайцем» и «медведем».

С замиранием сердца развязал Данила холщовый мешок с изумрудной ящеркой, прикоснулся к рукояти малахитового черпачка и выглянул через арку.

Среди сосен, елок, берез да присыпанных снегом болот вдруг блеснуло что-то. Пригляделся: словно бы болото глаз навстречу гостям открыло. А глаз такой синий-синий! Пронзительно смотрит, холодно. Чужеродно.

Как спустились парни вниз и дошли до «синеглазого» места, Данила попросил гида:

– Что бы ни было, не вмешивайся, пожалуйста. И не мешай. Лучше отойди подальше, спрячься.

Кузьма передернул плечами: очень надо ему!

Данила оглянулся: попутчик и правда ушел. Все к лучшему! Достал он зеленый ковшик из мешка, рукоятку плотно обхватил, поближе к маленькому прудику в синей пленочке подошел. Сглотнул слюну и сказал, как дед Михаил научил, проскрежетав от волнения:

– С ковшом пришел, да с пустым!

Резко стало холодно. От синего колодчика голубой туман пошел, все шире и шире расползается. Кажется Даниле, что и колодец расширяется, все ближе к нему край «полыньи». Вдруг видит, из-под тумана руки показались. Не человеческие руки, без кожи, без костей, без ногтей даже. А явно руки! Растут, тянутся к Даниле!

Страшно стало парню. Но помнит и бородатого, и баб Катю, и Лизу. Стоит. Смотрит. Про себя повторяет:

– С пустым ковшом пришел, ничего и не заберу! Только любимую отдай!

Тут синие руки расти перестали, туман чуть назад подался. Смотрит Данила – выходит из синей дымки старушка. Маленькая, сморщенная, низехонькая. Платье синее, волосы синие – да и кожа словно в синьке выстирана. Морщины по всему лицу, волосы тонкие, лохматые.

Глянула на него – и оскалилась. Снова руки тянет. А на руках-то уже и когти появились! Черные, колкие! Открыла рот, а в нем зубы тонкие, острые. Расплылась в хищной усмешке и как зашипит:

– От отца – руки да плечи, от матери – зубы да речи, от деда Игната – кайла да лопата, от бабки Катерины – особый поминок.

Чувствует парень: холод по всему телу ползет, сдавливает, сковывает, того и гляди до самого сердца доберется. Собрался Данила с силами и снова шепчет:

– С пустым ковшом пришел, ничего и не заберу! Только любимую отдай!

Захохотала старуха, платье когтями разрывает, а под ним – синяя-синяя плоть и кровь синяя из царапин сочится.

– Опоздал ты! Опоздал! Лизка твоя уже дважды в мой колодец ножкой ступала! Не вернуть ее, не вернуть! А сегодня уж жену твою ожидаю навсегда!

Данила видит: край синюшного колодца уже к ногам подходит, вода стальным темно-синим омутом гипнотизирует – ступай в меня, ступай!

Выдохнул парень и дальше, как бородатый учил, поступил. Встал на колени, бабушку Катерину в помощники призвал и окунул малахитовый черпачок прямо в синий омут!

Закричала бабка Синюшка, завопила! Данила дрогнул, но черпачок пустым не выдернул, только с синей водой вынул. Спрашивает снова:

– Отдашь Лизу?

– Не отдам!

Данила выдохнул и вылил синюю воду чуть поодаль. Зашипела земля, волдырями покрылась.

– Перестань, дурак! Перестань! Почто миры перемешиваешь, зачем мой колодец вычерпываешь?

– Отдай мне Лизу, прошу! – только и твердит Данила. И снова малахитовый черпачок в омут окунает.

– Стой, парень! Стой! Погляди-ка!

Поднял Данила глаза от синей воды и обомлел.

Вместо страшной старухи стоит перед ним женщина средних лет, в длинное парчовое платье черничного цвета одетая, в короне из синих камней и в синих же сапожках. Помолодела бабка Синюшка, ласковее уже разговаривает, рукой в омут указывает:

– Глянь-ка, Данила! Сколько сокровищ в моем омуте томится. Черпай не воду, черпай самоцветы! Сколько угодно, столько и бери!

Загляделся парень: самоцветы, самородки среди золотого песка сияют, и кажется, что весь колодец ими заполнен! Окуни черпачок – тут же полным вытянешь. Самым богатым человеком в мире станешь! Да не за этим он пришел.

Поднял Данила глаза на Синюшку, рот открыл, чтобы ответить…

И тут кто-то как закричит!

Обернулся Данила – а к нему Кузьма, проводник из агентства, бежит.

– Стой! Нельзя!

Да только оттолкнул парня Кузьма, бухнулся на колени у края колодца и запустил обе руки в сокровища.

– Мое! Мое!

Данила тащит дурака из омута, а тот лягается.

– Отвали! Не мешай! Мое!

И тут как заверещит! Тянет руки обратно, а не может вытянуть! Залипли, увязли в колодце!

– Отпусти! – кричит.

– Отпусти, – просит Данила.

– Не могу, – вздыхает Синюшка, – таков закон.

Хлопнула в ладони – и стали руки Кузьмы сверкать, переливаться каменьями. Раздался хруст – и вот распался человек на золотой песок, на разноцветные камушки. Только и послышался шелест и стук: новые сокровища осыпались прямо в Синюшкин колодец.

– А ты что же не решился? – всматривается Синюшка в лицо Даниле.

Боязно тому, но свое твердит:

– Как и сказал, по любви я пришел. Не за камнями, а за женой своей, Лизой! Отдай мне ее, пусть поправится, пусть полную жизнь свою проживет!

Замерла бабка Синюшка, задумалась.

Обернулась вокруг себя – видит Данила: это же его Лиза стоит! Только та, давняя: веселая, смешливая, совсем юная, еще до болезни! Красивая такая! Родная.

– А так не ладно, Данила? – улыбается Лиза. – Наградить тебя за смелость и верность прежней женой, любимой, юной красавицей, что болезни и боли не знает, что всегда смешит и сама смеется? Ладно ли так будет?

Греет руку малахитовый черпачок. Раньше вон холодил, а сейчас, как огонь, жжется.

«Я и так правильный выбор сделаю, баб Катя», – с благодарностью подумал Данила. Поднялся с колен и улыбнулся.

– Спасибо, бабушка Синюшка, но мне моя Лиза нужна. Настоящая, та, что на Земле родилась и росла. Что все помнит и тем мне дороже.

Подмигнула Лиза Даниле. Обернулась – и другой девицей стала. Совсем-совсем юной. То же синее платье, вместо платочка – ленты синие в синих косах, глазищи синим сапфиром сияют, губы улыбаются.

Только вдруг замерла Синюшка, насторожилась.

– Вовремя ты ко мне добрался, Данила, ох, вовремя!