— Мещерский, — произнесла она строгим тоном. — Ты так и не смогла его позабыть...

Я напряглась, готовая отстаивать свое право быть с тем, кто мне дорог:

— Я люблю его, маменька.

Еще один взгляд — сухой, неодобрительный, и она вдруг произнесла со странным смирением:

— Что ж, значит, это судьба.

Я выдохнула.

— Вы не будете препятствовать?

Маменька усмехнулась — не весело, но и не зло.

— Препятствовать? Мари, ты всегда делала только то, что я от тебя хотела. Даже когда выходила за Барятинского — это был мой выбор, я решала твою судьбу, и вот к чему это все привело. А теперь… — она покачала головой и протянула мне руки. — Ты взрослая женщина, Мари. И сама решаешь, с кем прожить эту жизнь.

Поддаваясь порыву, я шагнула к ней, опустилась на колени и прижала ее ладони к своим щекам.

— Спасибо, — прошептала, боясь, что голос дрогнет и я расплачусь как девочка.

— Я лишь хочу, чтобы ты была счастлива, — она улыбнулась, на этот раз по-матерински тепло. Ее глаза стали подозрительно влажными. — Остальное не важно.

Нагнувшись, она быстро чмокнула меня в лоб и сразу же отвернулась к окну, скрывая навернувшиеся слезы.

Александр приехал следом за маменькой.

Он не стал говорить высоких слов. Не стал рассыпаться в комплиментах Станиславу или поздравлениях мне. Просто подошел, обнял меня — по-мужски крепко, так что хрустнули ребра — и сказал:

— Мещерский — человек чести. Ему я готов доверить свою сестру.

Я уткнулась в его плечо и вдруг поняла, что плачу. Не от горя — от облегчения. Оттого, что все эти долгие месяцы я боялась, что не впишусь в это общество, не приживусь, так и буду чувствовать себя чужой, лишней. Что семья отвернется от дочери, которая сбежала от мужа и посмела подать на развод. Что придется выбирать между личным счастьем и мнением света.

Но теперь мне было абсолютно все равно, “что станет говорить княгиня Марья Алексевна”. Достаточно того, что близкие и любимые люди со мной, а не против меня.

— Спасибо вам всем, — прошептала я, сглатывая слезы.

— За что? — брат отстранился, глядя на меня с недоумением.

— За то, что не отреклись. За то, что приняли такую, как есть.

Он лишь отмахнулся:

— Мари, какое ты еще дитя! Мы же Березины!

Поцеловав меня в макушку, Александр ушел пить чай с тетушкой и маменькой. Я же, в счастливых слезах, осталась на попечении Груни.

Наверняка это в юном девичьем теле бурлили гормоны. Они давно мне уже жить не давали, примерно с того момента, как пан Крушинский упал на меня и вдавил в пол, защищая от пуль.

Но я, признаться, была совершенно не против.

Дата свадьбы была назначена без проволочек. Венчаться мы решили скромно, в ближайшей к дому тетушки приходской церкви, освященной в честь Симеона и Анны. Уже оттуда, получив документы, мы собирались уехать в небольшое имение Станислава, доставшееся ему по наследству.

Имение было в глубинке, где-то под Вологдой, но меня это совершенно не пугало. К тому же над моей головой дамокловым мечом висело пожелание Бенкендорфа. Да и сама хотела быть подальше от Петербурга, когда начнет сбываться предсказание Ленорман. А то, что оно сбудется, я даже не сомневалась.

Накануне свадьбы меня ждал сюрприз. В Петербург приехала Леонилла с мужем, князем Витгенштейном. Она остановилась у маменьки, и через три дня, не нарушая приличий, прислала записку с уведомлением о визите.

Я встречала их на крыльце. Холодный после ночного дождя ветер трепал полы моего платья, я куталась в шаль, но абсолютно не чувствовала холода. Только немного нервничала, глядя, как карета въезжает во двор.

Леонилла вышла первой. Высокая, прямая, в темно-синем визитном платье, с лицом, которое ничего не выражало... пока сестра не увидела меня.

— Ты, наверное, думала, что я не приеду? — усмехнулась она, останавливаясь в двух шагах. — Думала, что я слишком занята своей репутацией?

Я молчала, потому что именно это я и думала.

Леонилла вдруг шагнула вперед и обняла меня, а потом крепко прижала к себе.

— Ты моя сестра, Мари, — сказала она с некой горячностью, целуя меня в щеку. — Это главное.

Из-за ее плеча я увидела, как из кареты выбирается князь Витгенштейн. Высокий, сухой, с выражением вечной скуки на лице. Он кивнул мне, но подходить не стал. Сделал вид, что любуется лепниной, чтобы дать нам с сестрой посекретничать.

Но это были не все сюрпризы.

Пока мы с Леонилой обнимались, пряча слезы в кружевных платочках, к особняку подъехала еще одна карета. Я замерла, не знаю, друг там или враг. Но в этот момент подоспевший лакей открыл дверцу, и наружу показалась... графиня Шиловская!

— Анна Гавриловна!

Выпутавшись из объятий сестры, я нетерпеливо бросилась к ней. И замерла на полдороги, осознавая, как она постарела.

Графиня двигалась медленно и почти всем весом опиралась на руку лакея. В ее волосах прибавилось седины, морщин стало больше, и они стали глубже. Но осанка была по-прежнему безупречной, а взгляд — проницательным.

Шиловская не стала дожидаться, пока я отомру. Шагнула ко мне сама, отпуская лакея, взяла мое лицо в ладони и расцеловала в обе щеки.

— Я знала, что вы справитесь, милая, — улыбнулась она, глядя на мой потрясенный вид. — Я в вас не сомневалась.

Тон у нее тоже был прежним — твердым, уверенным.

У меня от эмоций перехватило дыхание. Чувствуя, как на глазах выступают слезы, я могла лишь молча кивать и сжимать ее пальцы.

В тот же день приехал Станислав. Вошел неслышно, как всегда. В напряженной тишине поклонился тетушке и графине, сидевшим отдельно, поздоровался с князем Витгенштейном (тот кивнул сухо, но без неприязни, и пожал ему руку), и только потом подошел к нам с сестрой.

Леонилла рассматривала его долго. Придирчиво. С головы до ног, как лошадь на ярмарке. Обошла вокруг, будто на смотре, наконец с важным видом кивнула:

— Что ж, Мари, этот лучше предыдущего. Намного.

Станислав не смутился. Терпеливо выдержал смотр и усмехнулся уголком рта:

— Благодарю, княгиня.

Гостиную наполнил одобрительный гул — атмосфера была разряжена.

А к ужину подтянулись и все остальные: маменька с Александром, сестра Ольга с мужем, братья Владимир, Анатолий и Виктор.

Те, кого я знала только по воспоминаниям Мари, да по портретам в картинной галерее, сейчас собрались вокруг меня. Не призраки из прошлого, не скупые строчки в исторических статьях. А живые люди с огнем в глазах. Умеющие смеяться, любить, ненавидеть, переживать — так же, как и все на земле.

Я смотрела на этих людей и думала: Мари была бы счастлива узнать, что родные радуются за нее. Она боялась их осуждения, но забыла, что семья, пусть не без ссор и споров, все же — семья. Здесь, за этим столом, не было чужих и не было тех, кто не желал бы ей счастья.

Так что вечер перед свадьбой выдался очень насыщенным. Уезжали гости далеко за полночь, последней удалилась маменька, прихватив с собой тетушку.

Я догадывалась, что они будут стоять у крыльца еще очень долго, обсуждая что-то свое, женское, чтобы дать нам со Станиславом побыть вдвоем.

Мой любимый стоял у окна, глядя на улицу. Я видела его отражение в темном стекле — спокойное, сосредоточенное и в то же время немного потерянное. Словно он сам не верил, что все это происходит на самом деле. Что уже завтра мы будем принадлежать друг другу по всем законам — и Божьим, и человеческим.

А я пыталась собраться с духом. Пыталась переступить через страх и сомнения, засевшие в горле колючим комком.

Давай, Мари, скажи ему правду. Сейчас, а не после свадьбы. Ведь так будет честно, нельзя начинать жизнь со лжи. Он должен знать, а я... должна облегчить свою душу.

Станислав обернулся и увидел, что я тереблю край своей шали.

— Волнуетесь, Мари? — спросил он негромко. — Не стоит. Я обо всем договорился, и клянусь, не позволю никому вас обидеть.

Он думает, что меня беспокоят сплетни о нашем браке, которые уже несутся по улицам со скоростью бешеной лошади? Какая нелепица...