Ему вторил мужской — такой же роскошный и такой же стилизованный. Показывать это все Станиславу я не решилась — велела Груне спрятать все в сундук, вместе с письмом. Достану позже, уже в Вологде. Посмеемся вместе... Или не достану. Вдруг Станислав ревнив?

Наконец подарки были упакованы, сундуки заперты и вынесены. Гости, утомленные торжеством, разъезжались по домам. Маменька прижала меня к себе на прощание, смахнула непрошеную слезу и шепнула в самое ухо:

— Пиши. Ради Бога, пиши.

Я кивнула, обнимая ее в ответ.

Тетушка перекрестила нас со Станиславом. Широко, размашисто, будто мы уезжали в дикие джунгли или в ледяные объятия аборигенов Севера, а не в тихую Вологду. Ее пальцы дрожали, глаза подозрительно блестели, но голос был твердым:

— Храни вас Господь.

По очереди мы попрощались со всеми, кто остался, чтобы нас проводить.

Последней была графиня Шиловская. Она сжала мою руку, глядя с нежностью, как на родную дочь. И тихо пожелала:

— Счастливого пути, милая.

Рука об руку со Станиславом мы спустились с крыльца. Нас уже ждал дорожный экипаж с огромным багажным отсеком.

Супруг помог мне забраться на обитое бархатом сиденье, сел рядом. Кучер щелкнул вожжами, и очередная страница моей жизни закончилась. Лист перевернулся, карета дернулась и покатилась по мокрой мостовой...

Следом потянулся кортеж с моим приданым, с подарками на свадьбу и теми вещами, которые я выкупила у Мишеля, с Груней и камердинером Станислава.

Сразу за воротами тетушкиного дома я заметила знакомый силуэт. Там, ничуть не скрываясь, прохаживалась... Дуняша. За ее спиной темнел экипаж без опознавательных знаков, похожий на тот, в котором меня возили на допросы.

В груди на секунду похолодело. Я вздрогнула, но Станислав положил свою теплую руку поверх моей, переплел наши пальцы, и меня отпустило. Я поняла, зачем она здесь.

Наблюдатель. Тот, кто подтвердит Александру Христофоровичу наш немедленный отъезд!

Увидев в окне кареты мое лицо, Дуняша коротко кивнула. Затем развернулась и молча села в свой экипаж.

Несколько минут спустя ее карета обогнала нас и унеслась, дребезжа подвесками, в сторону Петропавловской крепости.

Я облегченно выдохнула и откинулась на спинку сиденья.

Поскольку было уже темно, из города мы выезжали осторожно. Кучер правил по тихим улочкам, не желая трястись на брусчатке. Я даже уснула, убаюканная мягким покачиванием, пока не почувствовала остановку.

Это была застава. Здесь пришлось задержаться и встать в длинную очередь, дожидаясь, пока такие же нетитулованные дворяне, как мы, и купцы предъявят подорожные у полосатого шлагбаума.

Станислав поцеловал мою руку и отправился предъявлять документы. Я уже была вписана в его паспорт как жена, наследная дворянка Мещерская, урожденная княжна Березина.

Его не было так долго, что я от скуки стала разглядывать пеструю вереницу повозок, телег и карет.

Неожиданно рядом остановился обшарпанный экипаж. Я поначалу подумала, что это курьерская пролетка, но нет — на дверце, заляпанной грязью, красовался знакомый герб. Затем дрогнула занавеска, и за ней показался... Мишель!

Утомленный, поникший, слегка одутловатый, он был совсем не похож на того сияющего аристократа, который шепотом угрожал мне в Летнем саду.

Я смотрела на него и не могла поверить глазам. Как же он изменился с последней нашей встречи! Куда делся прежний красавец-князь и баловень судьбы? Сейчас передо мной был измученный и больной человек, небритый, с мешками под глазами, в помятом сюртуке.

Наши взгляды встретились, и Мишель вздрогнул.

Наверное, он ждал от меня каких-то эмоций — крика, обморока, обвинений. Но я лишь равнодушно кивнула, приветствуя его как малознакомого человека, и, не задерживаясь, перевела взгляд на Станислава, чью фигуру заметила между карет.

Задерживать занавеску не стала. Нечто мстительное во мне, сугубо женское, хотело, чтобы бывший супруг видел мой точеный профиль, оценил свежий вид и счастливую улыбку новобрачной.

И была за это вознаграждена.

Даже не глядя, почувствовала, что мое спокойное пренебрежение задело его сильнее, чем новый брак. Не выдержав, он отпрянул в глубину кареты и замер там, подглядывая из темноты.

Стукнула дверца — вернулся Станислав. Сел рядом, взял мои руки, согрел их дыханием.

— Не замерзли, госпожа Мещерская? Я сунул сержанту полтинник, сейчас нас пропустят.

— Мне тепло, когда вы рядом, мой муж, — ответила я.

Он выдохнул — так тихо, что я почти не услышала — и отпустил мои пальцы. Но только чтобы обнять меня за плечи и притянуть к себе.

Я положила голову ему на плечо и прикрыла глаза.

В груди что-то екнуло, разлилось долгим, мягким, благодарным теплом от сердца до самых кончиков пальцев и… бесследно исчезло.

Как выдох после долгого вдоха.

«Теперь ты отомщена, — пришло понимание. — Теперь обрела покой…»

Из-под моих сомкнутых век показались тихие слезы.

Карета мягко покачивалась, унося нас в ночь все дальше от Петербурга, от прошлой жизни и несчастной Мари.

А впереди ждал новый день. Первый день в браке с любимым мужчиной, и я готова была его встретить.

Великая княжна Александра стала женой Фридриха Гессен-Кассельского в январе 1844 года. Она выходила замуж по любви, и родители были безмерно счастливы за свою дочь. Но уже через несколько месяцев после свадьбы врачи подтвердили страшный диагноз — туберкулез.

Адини скончалась в конце июля, вместе с сыном, который родился на три месяца раньше срока...

Судьба в очередной раз доказала, что прошлое нельзя изменить.

К этому времени мы со Станиславом уже обустроили свое маленькое имение. Отремонтировали господский дом, выкопали пруд для уток, развели яблоневый сад, открыли школу для крестьянских детей.

Школа оказалась делом непростым — дети крестьян лет с пяти уже помогали родителям в нелегком ежедневном труде. Но я уговорила жителей ближайшей деревни отпускать ко мне мальчишек и девчонок с Покрова до Благовещенья, когда полевые работы заканчивались. Приманивала возможностью перейти из крестьян в дворовые, а то и в ремесленники, если от учения толк будет.

Крестьяне чесали в затылках, сомневались, но в итоге поддались на «барынину блажь» и препятствий мне не чинили.

Муж мой занимался хозяйством, ежедневно объезжая поля, луга, леса и речные угодья, а зимой писал не то мемуары, не то рекомендательные записки.

Я вела дом. Зимой занималась с детьми в школе, надеясь исподволь воспитать толковых мастеровых или, может, будущих инженеров. А летом шила крохотные белые рубашечки и чепчики, с некоторым опасением перед местной медициной готовясь стать матерью.

Вся наша почта проверялась Третьим отделением — об этом мне сообщил муж еще тогда, когда мы ехали в наше поместье. Меня это не огорчило. Я понимала, что просто так из-под надзора нас не выпустят. Но заниматься хозяйством, играть на клавесине и любить Станислава мне эти мелочи не мешали.

Маменька и тетушка иногда нас навещали, они и привезли печальную новость о смерти Адии. Я вздрогнула, всплакнула о судьбе молодой, прекрасной женщины, но тут же вспомнила Бенкендорфа и долгое заключение в крепости.

У меня кровь отхлынула от лица.

Показалось, что тень всесильного генерала дотянулась и до наших зеленых лужаек. Счастье, что мой внимательный муж тут же подошел ко мне, велел подать мятного чаю, потом взял за руку и не отпускал, пока румянец не вернулся на мои щеки.

Через месяц до нас добрался посыльный из Петербурга. Он привез официальное письмо от Марии Николаевны. Она писала, что очень хотела увидеться со мной, но Зимний дворец и царская семья в глубокой скорби. Поэтому все празднества отменены, а рождественская елка в этом году будет только «для своих».

Признаться, я встретила эти слова с облегчением, потому что еще не была готова к возвращению в Петербург. Однако с того момента между нами завязалась оживленная переписка.