Я написала Рудневу: «Только проверю вход. Дверь оставлю открытой». Лизе — ещё менее успокаивающее: «Если сейчас пропаду, ругай меня потом». Она ответила звонком. Я сбросила и написала: «Через пять минут перезвоню».

Большой ключ из связки вошёл в замок без сопротивления. Я повернула его. Внутри двери сработал тяжёлый механизм — не старый ржавый щелчок, а нормальный замок, который смазывали. Я открыла дверь и не стала её закрывать. Сначала я почувствовала запах сухого дерева. Потом — свежего кофе.

— Добрый день?

Голос ушёл в большой холл и вернулся слабым эхом. Я осталась на пороге. Прямо передо мной поднималась широкая деревянная лестница. Слева и справа уходили двери. На стенах висели фотографии. Света не было, но из высоких окон хватало серого дневного освещения, чтобы увидеть главное. Возле подставки длязонтов стоял мужской зонт. Мокрый. С края ткани сорвалась капля и упала на пол. Я посмотрела вниз. От входа через холл шли влажные следы обуви.

Следы были свежими, ещё блестели.

— Есть кто-нибудь?

Телефон в руке завибрировал. Руднев. Я не ответила. Мне уже было ясно, что дом не пуст. Правильным решением было выйти на крыльцо, дождаться нотариуса и позволить ему самому выяснять, кому принадлежит мокрый зонт. Я сделала шаг назад. Наверху скрипнула доска. Это был не обычный скрип оседающего дома и не ветер: один короткий звук, затем второй — дальше по коридору. Кто-то шёл к лестнице.

Я отступила ещё на полшага и подняла телефон. Связь держалась.

— Я вызову полицию, — сказала я достаточно громко.

Шаги не ускорились и не остановились. На верхней площадке появился мужчина. Высокий. Тёмные волосы. Тёмная рубашка с закатанными до локтей рукавами. Он положил ладонь на перила и посмотрел вниз. Сначала я увидела лицо, а потом узнала не самого человека — изображение с фотографий.

1913 год.

1998-й.

Я вчера увеличивала это лицо пальцами на экране, сравнивала скулы, линию носа, расстояние между бровями. Плохое качество фотографии оставляло место для ошибки. В двух метрах от лестницы — нет. Мужчина посмотрел на открытый за моей спиной вход, потом снова на меня. Удивления в его лице не было.

— Ты опоздала, Ева, — сказал он.

Он начал спускаться.

— На пятнадцать лет.

Глава 3. Последнее правило бабушки

Я не отступила к машине — машины за спиной не было. Только открытая дверь, мокрое крыльцо и почти два километра дороги, по которой чемодан обратно сам себя не потащит. Мужчина спустился ещё на одну ступень.

Вблизи сходство со старой фотографией становилось не слабее, а хуже. На снимке 1913 года зерно съедало мелкие черты, и я ещё могла придумать родственника, неудачную подпись, семейную привычку давать мужчинам одно имя. Здесь придумывать мешало нормальное человеческое лицо: небольшая складка у рта, тёмная щетина, светлый шрам на костяшке правой руки. Я подняла телефон.

— Северин Андреевич Чернов?

— Да.

Ответ прозвучал сразу. Без паузы, которой я почему-то ждала.

— Вы тот самый Северин Чернов, который указан в завещании?

— Да.

— И на фотографии тысяча девятьсот тринадцатого года тоже вы?

Он остановился. С улицы тянуло влажным холодом. Дверь за моей спиной оставалась открытой, и от этого простого факта было немного легче.

— Да, — сказал он.

Я всмотрелась в него ещё раз. Вот так. Ни загадочной улыбки. Ни истории про прадеда. Ни попытки убедить меня, что я неправильно вижу собственный экран.

— Вам тридцать семь.

— По документам — тридцать семь.

— А без документов?

— Дольше.

Мне захотелось рассмеяться, но я только крепче сжала телефон.

— Насколько дольше?

— Этот ответ тебе сегодня не нужен.

— Это решать не вам.

— Согласен.

Он сказал это так спокойно, что я на секунду сбилась.

— Тогда отвечайте.

Северин положил ладонь на перила.

— Ответ связан с домом, Трактом и тем, что происходит здесь после полуночи. За пять минут это можно либо превратить в сказку, либо в лекцию, которой ты всё равно не поверишь. До ночи тебе нужно знать две вещи. Остальное можешь считать моим отказом отвечать.

Он хотя бы называл это отказом, не прятал за «потом поймёшь».

— Что вы делаете в доме?

— Проверял котёл, воду и аккумуляторы аварийного света. После смерти Анастасии сюда почти каждый день кто-то приезжал. Иногда я, иногда Аглая.

— Кофе тоже входил в техническое обслуживание?

Он посмотрел в сторону кухни.

— Нет. Это уже личная инициатива.

— Ключ от дома у вас откуда?

— Анастасия дала. Лет двадцать назад.

— И не забрала.

— Нет.

— Очень удобно для человека, которому дом достанется, если я от него откажусь.

В лице Северина мелькнула усталость человека, который ожидал именно этого вопроса.

— Поэтому сегодня я уйду, когда ты попросишь.

— Я уже попросила.

— Тогда ухожу.

Он спустился до конца лестницы. Я автоматически отступила в сторону, оставляя ему прямой путь к двери. Северин прошёл мимо, не приближаясь больше, чем требовал коридор. От него пахло улицей и древесной пылью. На пороге он остановился.

— Первое. После полуночи заднюю дверь не открывай. Ни на стук, ни на голос.

— Почему?

— Потому что после полуночи это не выход во двор.

Я перевела взгляд на дальний коридор, где ещё не успела ничего рассмотреть.

— Что значит «не выход во двор»?

— Буквально то, что сказал.

— Отлично. Второе?

— После ноля тринадцати, если в парадную дверь постучат три раза, открой.

— Кому?

— Тому, кто постучит.

— Это не объяснение.

— Это правило безопасного входа.

Я чуть не сказала, что у нормальных людей безопасный вход обычно обеспечивается замком и глазком, но вовремя вспомнила человека на двух фотографиях с разницей в восемьдесят пять лет.

— А если не открою?

— Скорее всего, ничего не случится сразу. Но человек останется снаружи там, где ему не стоит оставаться.

Человек. Он не сказал «гость», «мертвец» или что-нибудь ещё, что помогло бы хотя бы выбрать жанр происходящего.

— Вы сейчас говорите о живом человеке?

— Не всегда.

Вот теперь он действительно замолчал. Я тоже. Северин первым отвёл взгляд.

— Аглая должна прийти до темноты. Она расскажет то, что нужно для первой ночи.

— Вы все заранее знали, что я приеду.

— Анастасия знала.

— Бабушка умерла десять дней назад.

— Она была уверена задолго до этого.

— А вы?

— Я надеялся, что ошибается.

— Почему?

Северин посмотрел на меня внимательнее.

— Потому что если бы ты не приехала, тебе не пришлось бы узнавать остальное.

— Опять решили за меня, что мне лучше не знать?

Он чуть качнул головой.

— Нет. Именно поэтому я сейчас ухожу.

— Пятнадцать лет, — сказала я. — Что вы имели в виду?

Северин уже стоял на крыльце.

— Последний раз ты была здесь пятнадцать лет назад.

— Мы встречались?

— Нет.

— Тогда откуда вы меня помните?

Он задержался.

— Я видел тебя. Ты меня — нет.

— Очень успокаивает.

— Не должно.

Северин спустился на дорожку. Дождь почти закончился. Над деревьями висело серое небо, и до темноты оставалось меньше, чем мне нравилось.

— И фотография? — спросила я. — Вы так и не объяснили.

Он обернулся.

— Нет.

— Но подтвердили.

— Ты спросила факт. Я ответил.

Я не нашлась, что сказать.

— И ещё, Ева.

Вот теперь всё-таки «и ещё».

— Что?

— Если сегодня ночью я скажу тебе бежать, сначала беги. Спрашивать будешь потом.

— Очень удобно устроились.

— Согласен.

Он пошёл к воротам. На полпути я окликнула:

— Чернов.

Северин остановился.

— Почему я должна вам хоть в чём-то верить?

— Не должна.

Он посмотрел на дом, потом снова на меня.

— Проверяй всё, что можно проверить.