Звали его Михаил Михайлович Сперанский.

Глава 6

Гениальный неудачник. Или гений неудачи.

Это все о нем, о Михайле, поповском сыне, взлетевшем к самому солнцу, сбитом в полете и снова воспарившим, но не так высоко, как в молодые годы.

Три русских императора воспользовались его талантами, а из-за французского он слетел с политического Олимпа. Его принесли в жертву ради достижения общественного консенсуса перед наполеоновским вторжением.

Сейчас ему не было еще и тридцати.

Сперанский, одетый с иголочки, стоял передо мной в Угловом кабинете и покорно ждал объяснения, что мне от него нужно. Ни капли страха или волнения. Ни заинтересованности, что для него не характерно.

Он никогда не хотел быть в толпе. Эта амбициозность, объединившись с редким талантом, позволила ему не пройти, а пробежать по ступеньках карьерной лестницы. Начав с самых низов, с роли чуть ли ни прислуги важного сановника, бывший семинарист, сын заурядного священника, превратился за четыре года в фигуру. В лицо, вхожее к императору.

Павел его не раскусил. Считал опасным вольнодумцем. Но способным и расторопным.

Способных он ценил. В окружающем царя море бездарностей любой головастый сверкал как бриллиант. Но ему были нужны не просто умные — Павел искал честных. Прямые сердца — так он их называл.

Сперанского сложно было отнести к этой категории. Уж больно изворотлив. Пережить четырех начальников, таких разных, таких противоположных и во взглядах, и привычках, и способностях — это нужно уметь!

Зато Михаил Михайлович как никто имел редчайшую способность изложить на бумаге любую мысль. От нового купеческого устава до указа Сенату. Понятным языком. Гений!

Человек прозорливый мог бы сообразить, что часто писал бывший попович не чужие мысли, а им самим подсказанные. Императору об этом думать было недосуг. Сказано: подготовь бумагу. Готова? Молодец! На тебе кавалера Мальтийского ордена и тысячу-две казенных земель на юге!

Царская милость не грела душу статского советника. Он переживал глубочайший нравственный кризис, вызванный смертью год назад молодой жены. Эта боль буквально рвалась из его глаз, как он ни старался ее прятать.

Брак по любви, с англичанкой. С разрешения духовной консистории. 11 месяцев счастья, неудачные роды, крушение. На этом свете его держала только родившаяся дочка. Я навел справки перед встречей.

Глаза бассет–хаунда.

Людям с такими глазами не до участия в заговоре.

Да и не вхожи статские советники в дома аристократов и военных генералов. Разные миры.

— Ты знал о проделках Палена? — не мог я, тем не менее, не спросить.

— Подозревал что-то, — повесив голову, ответил Сперанский. — Намекал генерал-прокурору Обольянинову.

Неожиданно.

— Почему ко мне не пришел?

Сперанский замялся с ответом.

Я решил ему помочь.

— Потому что 22 февраля отняло у Отчизны надежду? Так подумал? Веришь, что Александр мог дать вам непреложные законы и употребит самовластие на обуздание самовластия? — подсказал ему ответ.

Михаил Михайлович вытаращился на меня, будто увидел привидение. Но привычка к актерству, к угождению начальства взяла свое. Он переменился в лице, вернув на него маску преданного сотрудника.

— Лучшего монарха, чем вы, государь, Россия не знала.

— Ну-ну, — хмыкнул я. — Будем считать, что ты мне верен. С этого момента ты мой кабинет-секретарь.

Мое «будем считать» Сперанского выбило из колеи больше, чем невероятный взлет карьеры. Он не нашелся с ответом.

Я нуждался в его помощи. Перво-наперво, чтобы разобраться, чего же добивался Павел.

В 1788 году великий князь Павел Петрович отправился на войну со шведами. Перед отъездом он составил несколько документов — завещание и разного рода указания жене. А еще Наказ.

В нем было 33 пункта. Павел по полочкам разложил свое видение блага государства. Главной задачей правления назвал приведение всех частей государства в равновесие.

Довольно толковый вышел Наказ, показывающий, что будущий царь серьезно готовился к трону, думал и об облегчении положения государственных крестьян, и о нуждах торговли и промышленности, и о централизации управления.

Проблема в том, что в нем жил двуликий Янус, два противоположных начала. Одно жаждало победы на хаосом. Другое этот хаос творило. Плюс на минус давал ноль. Или, как говорили современники, царство зимы, «рев Норда сиповатый».

— Вернемся к теме обуздания самовластия, — спокойно сказал я, когда убедился, что Сперанский смог взять себя в руки. — Упрекаю себя за проявления самодурства. Оно уничтожило все то хорошее, чего желал достичь. Ныне хочу исправить все дурное. Считай, что неудачный заговор превратил меня в другого человека.

По глазам Сперанского видел, что шокирован моей исповедью перед ним, мелкой сошкой. И что он не поверил.

Никто бы не поверил на его месте.

— Давай порассуждаем, — предложил я, чтобы пробить тропки к доверию. — Предположим, заговор увенчался бы успехом и я подписал отречение. Что дальше? Кроме пошлой ребяческой радости от отмены мелочных ограничений?

Статский советник серьезно кивнул.

— Тирания графа фон дер Палена.

— Какая цель?

— Дворянские вольности.

— Молодец! — хлопнул я по столу ладонью, заставив вздрогнуть собеседника. — Шляхетская республика с царем в роли попки-дурака! Ничего иного не смогли бы придумать, позабыв о печальной судьбе Речи Посполитой. Так как деспотизм в России начинается не здесь, — я постучал по своей голове. — Он начинается в помещичьих имениях! Нет свободы там, где несвободно подавляющее большинство населения, где в отношении простого люда ежедневно творят произвол и бесчинства.

— Просвещенные люди России мечтают о правителе, который обеспечит права человечества в помещичьих крестьянах, поставит пределы их зависимости, — осторожно заметил Сперанский, потрясенный, что из уст царя прозвучало запретное слово «свобода».

— Мечтают, да. И с ужасом отшатнутся от идей свободы, когда вникнут в суть «прочного устройства», ибо оно станет покушением на сословные привилегии. И набросится на глашатаев этого проекта с той же яростью, с какой меня ненавидит.

Я сейчас предсказал Сперанскому его будущее. Но он, еще не пройдя путь реформатора, еще не обретя концепции «прочного устройства», понял мои слова по-своему.

— Мне не довелось еще взглянуть на ситуацию под таким углом, — признался он. — Вы, государь, открыли мне глаза. Неужели главная, подспудная причина всеобщего недовольства — в вашем указе о трехдневной барщине и свободном от работы воскресенье? А также в запрете продавать с молотка дворовых людей и мужиков без земли… Государство вмешалось в отношения помещиков и крепостных…

Александр Сергеевич Пушкин, живо интересовавшийся эпохой Павла, выдал великому князю Михаилу Павловичу парадоксальную мысль: «Все Романовы революционеры-уравнители». Гениальное «наше все» очень верно уловил важнейший нюанс: русский венценосный Дон Кихот во имя торжества справедливости не только боролся с самыми грубыми формами эксплуатации, но и идею сословных привилегий ставил под сомнение.

Правда, не слишком последовательно. Постоянно шаг вперед, два шага назад. Чего только стоило его решение закрыть дорогу в офицеры всем недворянам.

Безумно, глупо, расточительно с точки зрения кадров и противоречит заветам Петра (я не исключал, что это решение протолкнул кто-то шибко умный из Сената). И что особо обидно: от армейской фронды Павла это не спасло.

— Добавь в этот список введение казенной опеки над поместьями, где крестьян держат впроголодь. И тогда картина станет полной, — уточнил я, но вспомнив рассказ Давыдова о делах его отца, продолжил: — Забыл про армию. Пресечение воровства полкового имущества, финансовая ответственность за него командиров и тотальный запрет использовать резервистов как рабочую скотину.