Сделал паузу, оглядел площадь и, возвысив голос, воскликнул:

— Измайловцы и конногвардейцы, лейб-егеря и лейб-казаки, доблестные конно-артиллеристы подали всем пример честного служения, верности долгу и присяге. Вам будут выданы специальные знаки отличия на знамена. Горжусь вами!

Снова пауза. Я повернул голову к первым полкам русской гвардии.

— Преображенцы и семеновцы, напротив, показали себя не на высоте. Несчастные солдаты, сбитые с пути избытком верноподданничества и привычкой к дисциплине! Но пятно на славное прошлое лейб-гвардии положено, и смыть его можно только кровью.

Я замолчал, не сказав ни слова про кавалергардов, будто и не было такого полка. Вычеркнуто и забыто! «Кавалергарда век недолог» — эти слова наполнились новым смыслом.

Сделал знак начальнику Военно-походной канцелярии.

Вперед выехал граф Ливен и зачитал приказ:

— Государь император Павел Петрович повелевает: создать Сводный гвардейский отряд в составе Преображенского и Семеновского полков в полном составе, который примет участие в походе корпуса князя Багратиона. С сохранением знамен, мундира и всех знаков отличия. Командиром Преображенского полка на время похода назначить Цесаревича великого князя Константина Павловича. Командиром Семеновского полка назначить Цесаревича великого князя Александр Павловича. О цели похода вам сообщат дополнительно.

Мне с трудом удалось не скосить глаза, чтобы отследить реакцию старших сыновей. Уверен, они были ошарашены.

Константин — на седьмом небе, тут без вариантов. Ему бы только воевать.

Александр догадался, куда его пошлют, и пребывал в смятении. Он мечтал о Европе, но не о войне. Мог воспринять удаление из Петербурга как опалу. Трудно сказать, какие выводы сделает.

Да мне по барабану. Пусть проветрится, покрутится в военной среде — в настоящей военной среде, а не среди тех, чья близость ко двору создает в голове опасные мечтания. И не путается под ногами, пока идет следствие.

Тем более поход обещает быть легким и скорым…

— Всем офицерам и унтер-офицерам Преображенского и Семеновского полков проследовать в экзерциргауз! — объявил, как было договорено, Ливен.

Я внимательно наблюдал, как вызванные покидали ряды и направлялись к распахнутым воротам экзерциргауза, обрамленным аркой в классическом стиле. Радости на их лицах не наблюдалось.

Зато лица простых гвардейцев прояснились, напряжение ушло. Наказание им не показалось суровым.

Правда, их ряды немного уменьшились. Сразу по свежим следам были выявлены те, кто с охотой принимал участие в событиях 21–22 февраля. Таких не подвергали телесным наказаниям. Просто перевели в другие полки.

Слишком либерально?

Быть может. Но мне нужна кадровая армия, слишком большое роскошество — терять ее наиболее вымуштрованные части. Превратить резервиста в хорошо обученного солдата — на это уходят многие месяцы. Про офицеров вообще молчу. Те, кто выдержал павловскую систему, — это как знак качества, штучный товар.

И не стоит забывать, что большинство из них имели очень серьезное по нынешним временам образование, полученное в Европе. Интеллектуальный уровень офицеров гвардии — даже унтер-офицеров, дворян по происхождению! — серьезно превосходил провинциальный. Чего греха таить — я в них нуждался, Россия нуждалась.

Александр и Константин с помощью старших командиров сумели довольно быстро навести порядок и построить почти пятьсот человек, вошедших в экзерциргауз. Ждали, что скажу.

Ждали разного. Но не того, что я заведу с ними задушевный разговор. Спокойно, без надрыва. Как отец, разочарованный в своих чадах.

— Многие из вас не могли не знать или догадываться о заговоре, подозревать, что готовится что-то ужасное. Могу предположить, что большинство пребывали в душевном смятении, чувствовали себя глубоко несчастными. Что ужасала сама мысль о последствиях рапорта-доноса, который пагубно скажется на судьбах тысяч и тысяч знакомых. И… заставляла молчать. Разве таковой должна быть реакция честного смелого офицера?

Я оглядел строй, прожег взглядом сыновей.

Александр — все такой же сфинкс, ничего не прочтешь на лице. Константин чувствовал себя не в своей тарелке.

А офицеры стояли, потупив глаза. Крыть было нечем. Если разобраться, большинство из присутствующих заработало себе срок, или ссылку, или отставку без мундира.

— Жалеете себя? Мной недовольны? — с оттенком легкого презрения продолжил я свои обвинения. — Мол, слишком много экзерциций, слишком строги распорядок и требования. И форма не та. Отвечаю: форма — это честь, учение — это готовность встретить врага и не дрогнуть. Пусть лучше мы устанем на плацу, чем уступим в бою. Лучше знать заранее каждый шаг, каждый маневр, чем растеряться под огнём. А вы?.. Поверили злонамеренным слухам, распускавшимся Паленом? Его обманным речам? Уже знаю от дознавателей, чем вас пугал. Что разгоню гвардию по дальним гарнизонам. Как можно было поверить в такой бред⁈

Я замолчал.

В экзерциргаузе повисла студеная тишина. Такая, от какой мурашки по коже.

Сейчас, возможно, офицерам стало стыдно. А может и нет. Ведь жили припеваючи, когда укокошили Павла, и лишь единицы замучила совесть. Ходили слухи, что умерший через несколько месяцев после переворота Талызин, мужчина в самом расцвете сил, отравился.

— Вера моя к вам подорвана, — продолжил я резать правду в глаза. — Вернуть ее будет трудно. Не рассчитывайте, что нынешним походом вы ее обретете вновь. Не один поход вас ждет, так и знайте. Офицерский позор смывается кровью!

Не желая заканчивать на такой ноте, протянул им спасительную ниточку:

— Когда вернетесь, поговорим о нуждах армии. О том, что плохо и что хорошо. Рассчитываю на честный прямой разговор. С людьми, понюхавшими пороху, а не распустившими нюни в столичных казармах, потому что Устав учить написан через пень-колоду. Жду вас к началу мая. Не догадались, почему? В годовщину смерти великого Суворова откроем ему памятник на Царицыном Лугу, кое будет с того момента называться Марсово поле.

Ответом мне стало всеобщее изумление в виде еле слышного гула.

— Государь, вы серьезно намерены снова менять порядки в армии? — осторожно спросил меня Багратион, когда смотр завершился и я пригласил доверенную группу генералов на небольшое совещание в Большой кабинет, строгий и лаконичный.

— Именно так. Но каким образом, будем обсуждать совместно с ведущими военачальниками. Концепцию разработает Михаил Илларионович. Остальные внесут свои поправки. Удобная форма, вооружение, шанцевый инструмент, правильный состав войск, дополнения и изменения в Устав, госпитально-санитарная часть, организация службы квартирмейстеров — от разведки до снабжения. В общем, все на свете. Ты тоже готовься. Про мои порядки забудь, воюй по-суворовски, как в Италии и Швейцарии. Подмечая изъяны и плюсы. Инструкции тебе готовы.

Я еще раз просмотрел документы, подготовленные Военно-походной канцелярией, и отдал Ливену. Он вложил их в конверт, капнул сургучом и вернул мне.

Именная печать хранилась вместе с карманными часами. Я достал ее, запечатал конверт и передал Багратиону.

На конверте значилось: «вскрыть при переходе прусско-ганноверской границы». А внутри лежал приговор родовой вотчине английского короля.

Военно-походная канцелярия сработала на пять с плюсом.

Я был доволен ее работой. Чего не скажешь о собственной канцелярии. Сотрудники кабинет-секретаря остались, но Кутайсов их совершенно распустил.

Мне был нужен новый секретарь. Чтобы всегда был под рукой. И которому можно поручить важнейшие вопросы государственного управления.

Слишком много накопилось текучки, но не это главное.

Мне требовалось разобраться в запутанной внутриполитической стратегии Павла, вытащить здоровые зерна из горы скоропалительных решений. Или все свернуть на корню и начать готовить программу глобального переустройства России.

Я знал, кто мне мог помочь. Один-единственный человек. Скромный статский советник, чуть было не уволенный во время очередной чистки среди чиновников. Сумевший не только удержаться на плаву, но и пережить четыре катастрофы своих покровителей в верхах. И привлечь внимание Павла I. Сейчас он занимал не самую важную должность правителя канцелярии Комиссии о снабжении резиденции припасами.