— Шпионить? — догадалась она. — Я согласна!

— Еще бы ты была не согласна! Самой умной себя считаешь? Думаешь: ты только, царь Павел, меня отпусти, а там посмотрим, чья возьмет? — я победно расхохотался, вогнав ее в растерянность. — Можешь не утруждаться, твои мысли даже читать не нужно, все на лице написано.

— Что-то в вас очень сильно поменялось, — прищурившись, ответила Жеребцова. — Голову не закидываете, когда гневаетесь. Смотрите иначе. Говорите по-другому…

Вот так! Правильно говорил Горбатый: «Бабу не проведешь, она сердцем видит».

— Ты свои способность к анализу побереги для Лондона, — хмыкнул я. — Ты небось размечталась, что тебя там ждут с распростертыми объятиями? Что Уитворт спит и видит, когда моя Олечка приедет? У окошка грустит. Разочарую тебя: ты для него отработанный материал.

Жеребцова сердито поджала губы, не веря ни слову.

— Убеждать не буду, сама все поймешь. А когда от безденежья зубы на полку положишь, первой прибежишь в русское посольство проситься на службу. Ты же не рассчитывала, что получишь обратно свои деньги? Все твое имущество конфисковано, — грубо расставил я точки над «i». — Но бумаги о согласии доносить в Петербург ты подпишешь сейчас. Согласна?

— Да, — раздался тихий ответ объезженной Жеребцовой.

Правда, она еще не поняла, что на ней узда. Трепыхается, думает о лазейках.

Ну-ну, не долго тебе, стрекоза, порхать. Жизнь эмигрантская сурова. При всех твоих задатках, способностях очаровывать, от презренного металла никуда не деться. Бережливость — не твой конек.

— Тогда читай и подписывай, — я толкнул в ее сторону бумаги, лежащие на столе. — Сейчас тебя вернут в твой бывший дом на Английской линии. Приведешь себя в порядок, а через несколько дней получишь выездные документы и подорожную до Берлина.

Я встал и отошел. Не потому что боялся, что она вцепится мне в лицо — не хотел вшей случайно нахватать.

Ольга Александровна дрожащей рукой выводила подпись.

А меня вдруг пронзила неожиданная мысль. Крышесносная! Ведь сейчас, вот так — походя, порвалась одна из важных струн русской истории.

Герцен!

Жеребцова сыграла в его судьбе немаловажную роль. Вроде бы мелкую, но это как посмотреть. Именно она помогла ему выехать из России, когда в нем четко определились зачатки оппозиционера и ненавистника царского режима. А за границей он не пропал. Как только стало ясно, что полезен, тут же нашлись люди, готовые помочь. Дом в Лондоне купить, например.

Ольга после побега из России долго жила в Англии, вошла в высший свет, принц Уэльский, будущий король Георг IV, оказался у ног русской красавицы.

Что если предположить, что она вернулась через девять лет домой, будучи завербованной? И искала людей, способных стать агентами влияния? И разглядела в Герцене нужную Лондону фигуру?

Домыслы?

В любом случае теперь все будет иначе. Никаким Герценам помогать она не будет. Любое шевеление — и она будет полностью скомпрометирована.

— Подписала? Теперь ты моя, Ольга Александровна! — я с удовлетворенным видом присыпал песком ее автограф. — Этой бумажкой я тебя раздавлю, если решишь кочевряжиться. Ступай себе с Богом!

Кажется, до нее дошло, что случилось. Смотреть на ее убитый вид — праздник для моего сердца. У змеи вырвано жало.

Жестко? Неблагородно?

Так не надо лезть в серьезные мужские игры!

Что ж, первые зерна нашей разведки в Европе посеяны, остается ждать всходов. Можно переходить к другим сложным делам.

Пока Сперанский корпел над указами, плотно занялся армейскими делами. И прежде всего — превращением военной коллегии в министерство.

Масштаб будущего противостояния требовал немедленной централизации военного управления. Тот факт, что мне приходилось опираться на военно-походную канцелярию Ливена, говорил сам за себя. Коллегия изжила свое, а ее начальник генерал-фельдмаршал Салтыков запустил дела, хуже некуда.

И, предвижу, не только запустил. Мельгунов остров, в будущем Елагин, так просто в кармане президента ключевой коллегии не оседает.

Тут мне главные помощники — Аракчеев и… серьезный русский поэт.

Я про Гаврилу Романовича Державина.

Первый — понятно. Граф Алексей Андреевич, при всей его жестокости, был очень талантливым администратором и тем, кто мог держать армейские дела в ежовых рукавицах. И совершил переворот в артиллерии.

Правда, выяснилась одна подробность. При всей значимости Аракчеева в реформировании артиллерийского дела не следует забывать, что развивал он те идеи, которые были впервые претворены в жизнь в Гатчине. Именно Павел был инициатором замены красных артиллерийских станков времен Очакова и Измаила на современные зеленые и облегченного типа. Он же предложил конную артиллерию, обучение «цельной» стрельбе. И многое другое.

Или не предложил, а поддержал новаторство — тут сложно провести грань, кому отдать пальму первенства. Это было совместное творчество, на которое Павел не жалел ни личных денег, ни административного ресурса.

— Шуваловская система свое изжила. Организационные и материальные преобразования в артиллерии следует продолжить, доведя их до новой системы. Все ее положения ты доложишь на будущем большом совещании армейского командования, запланированном на май, — такую я поставил задачу Аракчееву.

Он принял вызов, заверив меня, что одновременно справится и с обязанностями военного коменданта, и с расследованием заговора, и с подготовкой доклада к совещанию.

Я ему поверил — работоспособность Алексея Андреевича была потрясающей.

Что же касается Державина — это было открытие.

Глава 8

Я, конечно, знал, что Гаврила Романович не только знаменитый поэт, но и государственный муж. Но чтобы такого масштаба! Такой честности и принципиальности! Главный борец империи с коррупцией, лихоимством и кумовством — вот кем он был на самом деле!

Собственно, прямота, бескомпромиссность, отсутствие дипломатичности его всегда губили. Он не боялся высказывать свое мнение хоть начальству, хоть императрице, хоть императору и поэтому на высоких постах долго не задерживался. По этой же причине Державин не оказался замешан в заговоре. Пален поостерегся посвящать его в планы.

— Воля ваша, государь, да только ваше самовластие и крутой нрав вели государство к погибели, — не побоялся он выдать мне правду в лицо, когда прибыл на аудиенцию. — Прошу покорнейше простить, не умею я притворяться.

Наезд на царя — это что-то новенькое. Да еще с таким с утомленным видом. Как у приговоренного.

Сейчас я тебя взбодрю!

— А где улыбка? Кто писал, что «и истину царям с улыбкой говорить»? — процитировал я оду «Фелица». — Ты сказал, я услышал. Пройдено и забыто! Твоя ревизия? — я показал ему доклад о калужском губернаторе, который обсуждал со Сперанским.

Державин удивленно моргнул, спрятав насмешливую искру в глазах. Его выразительное лицо с крупными чертами преобразилось, исчезла напускная усталость. В нем проснулся интерес.

— Было дело, — осторожничал он.

— Не побоялся на Лопухина замахнуться?

— Семь бед — один ответ, — с вызовом ответил он. — Мое ревностное служение не раз вызывало нарекания.

— Тебе отвечать не нужно, Лопухин ответит, — успокоил я правдоруба. — На Салтыкова не побоишься наехать?

Гаврила Романович от неожиданности крякнул, тряхнул седыми кудрями, вытащил несвежий платок. Выдул в него нос — по-стариковски, с бесцеремонным присвистом, не стесняясь. Покраснел.

— На самого генерал-фельдмаршала? — решил уточнить.

— На военную коллегию. Полная ревизия. Хочу преобразовать ее в военное министерство. Тащить старые грехи в новое ведомство — затея дурацкая. Хочу восстановить Ревизион-коллегию в полном объеме. Контроль за бюджетами и отчетностью через сенатские проверки, целевые ревизии и инспекторов нахожу недостаточными. Вот ты ее и создашь, а первым поручением будет проверка военной коллегии.