Умный план. Почти. Аннексия протестантского Ганновера с чужого согласия — такой себе ход. Согласие можно и отозвать, что французы скоро и проделают. И не стоит забывать об англичанах. Ганноверский вопрос вышибет Пруссию из нейтралитета, хочет она того или нет. С фатальными для нее последствиями.

Наше вступление в курфюршество проходило под флагом Мальтийского ордена. Как месть английскому королю за Мальту. Но все понимали, что британцам прилетела заслуженная ответка за необъявленную войну, за нападение на Копенгаген и стрельбу по русскому флагу.

Английские войска были выведены из курфюршества пять лет назад. Слабая ганноверская армия не решилась оказать сопротивления и сложила оружие. Через два дня с начала вторжения Сводный гвардейский отряд вступил в Ганновер, а остальные полки — в прочие крупные города несчастного курфюршества.

— Личная уния ничего не значит, — рыдали штатгальтеры, управлявшие страной от имени Георга III. — Англичане бросили нас на произвол судьбы!

— Вот произвол и пришел! — радостно сообщил князь Багратион. — С вас контрибуция. С каждого города.

Когда он озвучил сумму, штатгальтеры попадали в обморок. Не успели их отпоить водой, новое потрясение — русские долго ждать не собирались, те города, кто не заплатят звонкой монетой, рассчитаются людьми и ресурсами.

Речь шла о неслыханном. Словно вернулись времена нашествия Батыя. Восточные варвары опустошали торговые склады и забирали почтенных ремесленников — ценных специалистов по самым разным отраслям. Ганновер славился текстильным, кожевенным и металлообрабатывающим производствами, а также пивоварением и изготовлением транспортных средств. Более тысячи мастеров были объявлены пленными вывозились в Россию. Как и тысячи крестьян из молодежи.

Конфискации подлежало и имущество английских купцов. Но это еще цветочки. Блокада устьев Везера, Эльбы и Эмса наносила колоссальный удар континентальной торговле британских островов.

В Россию пошли бесчисленные обозы с разным добром, потянулись колонны пленных и вынужденных переселенцев. Солдат бывшей ганноверской армии ждала служба в Новороссии, а крестьян — жирные черноземы. Принудительная колонизация — такую программу я придумал.

Знал и кому поручить это непростое дело.

Среди заговорщиков выделялся один человек, счастливо избежавший прямого участия в событиях 21–22 февраля. Просто не успел добраться до Петербурга. Выехал, но на полдороге развернулся и спрятался в своем имении в Слуцком уезде Минской губернии.

Барон Беннигсен, Леонтий Леонтьевич. Выходец из Ганновера и генерал-лейтенант русской службы. В последние годы Павел ему не доверял и держал в деревне, не допуская до армии.

Но я-то знал, какую роль он сыграл в наполеоновских войнах.

С ним было нужно что-то решать.

Он прислал письмо с просьбой разрешить прибыть ко двору, чтобы хлопотать за соотечественников.

Я ответил согласием.

Глава 9

Немец-перец-колбаса!

Этот длинный, сухой, накрахмаленный и важный, словно статуя командора из «Дон-Жуана», барон меня раздражал.

И вызывал нешуточное беспокойство. Беннигсен не сменил подданства, когда поступил на русскую службу, так и остался ганноверцем. Подозревал в нем тайного агента англичан.

И про его роль в заговоре не забывал. Как он спокойно распоряжался возбужденными офицерами и показал, где в спальне спрятался Павел. И ровным счетом ничего не сделал, чтобы предотвратить его убийство. Хотя мог.

Я помнил, как он впоследствии утверждал, что оказался в Петербурге случайно. В это не особо верилось, особенно с учетом его тесных связей с Валерианом Зубовым, под началом которого воевал.

В общем, отличившийся в Польше, а затем на войне с Персией, имевший много наград и репутацию храброго офицера, никогда не теряющий присутствия духа в бою, генерал оставался для меня темной лошадкой.

Понятно, что происходящее на родине его глубоко возмутило.

— Ганновер разорен! — не скрывал он своих чувств, когда удостоился аудиенции в Зимнем дворце.

— А переселенцы обретут рай, — парировал я. — Хочешь им помочь, возьми под свое крыло их обустройство в Новороссии. А на Ганновер мне плевать. Он достанется пруссакам, они со дня на день введут свои войска. Потом придут французы. Край так или иначе будет разорен.

— Французы? — несильно удивился Беннигсен. Курфюршество уже сто лет явилось яблоком раздора между Парижем, Берлином и Лондоном.

— По-твоему, мне нужно было подарить им ресурсы?

— Это неразумно с точки зрения военной науки, — согласился генерал.

— Или таскать каштаны для Фридриха прусского?

— Нет, это недальновидно. Теперь я вижу, что вы, государь, поступили мудро, — признал он, отступая.

Врал или искренен — по его костлявому лицу не поймешь. Не человек, а каменный столб. И с длинным носом. Как у идолов на острове Пасха.

— Можешь считать, что я оказал твоим соотечественникам услугу, когда перевез их в Россию. Они окажутся вдали от ужасов войны. Принимаешь назначение главного комиссара по переселению?

— Сочту за честь.

Вот и ладушки. Проверим твою лояльность.

— Мне, генерал, непонятна твоя роль в заговоре Палена. Аракчеев говорит, что вы состояли в переписке, — перевел я разговор на другую проблему.

Беннигсен отличался редкой невозмутимостью и хладнокровием. Не моргнув и глазом, он навешал мне лапши на уши, будто хлопотал о разрешении выехать в Ганновер.

Если бы он не был мне нужен, как талантливейший офицер, выгнал бы его в родные пенаты. Пришлось сделать вид, что поверил.

— Дозволено ли мне поинтересоваться, какая судьба ждет заговорщиков?

— С какой целью любопытствуешь?

— Среди них много моих знакомых, — честно признался Беннигсен.

— Суд решит. По законам военного времени.

— Разве они состояли в действующей армии? — удивился генерал.

— Страна в войне, тут нечего обсуждать.

— Как будет угодно Вашему Величеству, — он ожег меня взглядом исподлобья, тщетно пытаясь придать лицу нейтрально-любезное выражение.

Не понравился мне его взгляд. Или я себя накручивал. Поручу-ка Тайной экспедиции глаз с его не спускать. Береженого Бог бережет.

— Ты тоже поучаствуешь, — внезапно принял я решение. — Главных заговорщиков будут судить генералы. У нас скоро будет совещание, здесь, в Петербурге. Вот и совместим. Ждать недолго, всего-то с месяц.

Не знаю, как для Беннигсена, а для меня апрель промчался стремительно, как лошадь, закусившая удила. Только успевал поворачиваться. Пасха мелькнула деревенькой за окном скорого поезда — почти не заметил, как отпраздновали.

То отбивался от многочисленных послов от германских князьков Священном Римской Империи, перепугавшихся, что их ждет участь Ганновера. То разгребал запутанную диппереписку с Берлином и Веной. То вел сложные переговоры с посланцами из Парижа и Лондона.

Мы все еще находились в состоянии войны и с Францией, и с Испанией. И необъявленной войны с англичанами. Если переговоры с Парижем худо-бедно шли к завершению, а с испанцами мириться я не желал ни за какие коврижки, то с гордыми бриттами все складывалось сложно.

Пользуясь посредничеством шведов, они предлагали считать инцидент у Копенгагена завершенным, обещали не открывать огонь при встрече с русским, датским или шведским флагом, а разорение Ганновера проглотили не поморщившись (курфюршество на британским островах считалось гирями на ногах). Однако имели наглость требовать четыре миллиона возмещения убытков за арест их торговых кораблей и команд.

Будто и не было позорной ретирады эскадры Паркера, когда к датской столице прибыла соединенная русско-шведская эскадра. Будто островитянам не показали их место на континенте, где торговля терпела одни убытки. Будто и не было гигантской дыры в бюджете, угрозы нового голода и вторжения французов.