Один из них, армянин Рустам Раза, стоял за плечом первого консула, плотно сжимая эфес кривой сабли. Он был его денщиком, тенью, готовый в любую секунду закрыть хозяина грудью.

Пока мамлюки тешили эго Наполеона своим экзотически-воинственным видом, я размышлял над словами Мюрата. Над своей недооценкой этого фанфарона.

Да, он видел в Венере Милосской лишь аппетитную бабенку или, как сказали бы в будущем, не различал Пномпень и пень пнем. Да, он был выскочкой, не мог похвалиться древностью рода. Как и все генералы Наполеона — дети трактирщиков, бондарей или мелких лавочников, заработавшие свои эполеты на полях сражений.

Но он и его боевые товарищи были выдающимися профессионалами, и этим все сказано.

Очень трудный противник! Как же мне хотелось избежать с ним схватки! Ее исход далеко не очевиден, несмотря на все мои усилия по подготовке к ней русской армии.

Увы и ах, финал не определен, но столкновение неизбежно. Я могу бесконечно заигрывать с Наполеоном, обещать ему звезды с неба, но бессилен избавить его от помешательства. От грез о лаврах Александра Македонского. Рано или поздно он, как тот горец, воскликнет:

— Останется только один!

И добавит:

— Этот один — это я. Только я!

Наполеон тронул меня за рукав мундира, привлекая внимание:

— Теперь ваш черед, мой друг!

Настало время парада русских.

Со мной прибыла только конница, да и то в небольшом числе. Два эскадрона конногвардейцев и сводная лейб-казачья сотня из уральцев и донцов под началом генерал-майора Платова.

— Начинай, Александр Петрович, — окликнул я Тормасова.

Он теперь командовал гвардейской конной дивизией, а конногвардейским полком — оправившийся от ранения генерал-майор Саблуков.

Тяжелая кавалерия!

Огромные кони орловской породы. Черненые стальные кирасы, шлемы с высоким гребнем, палаши. Все немалой тяжести, и никакого злата-серебра. Даже нарядные малиновые супервесты с мальтийским крестом были спрятаны в походных вьюках.

Так было задумано. Глазам французов предстали не расфуфыренные снобы, а суровая рыцарская кавалерия, изготовившаяся к бою. Крестоносцы забытых времен!

Плотное построение стремя в стремя при всех аллюрах. Четкие повороты по твердой оси, когда левофланговые всадники ехали медленнее, правофланговые — быстрее.

Наши конно-гвардейцы в грязь лицом не упали. Их эволюции после демонстрации французских конных егерей выглядели впечатляюще — как маневры тяжелых танков вслед за проездом танкеток.

Сотрясалась земля от слитного топота мощных копыт. Лязгал металл. Пели горны.

— Мощно! — не удержался от восторженного восклицания Мюрат.

Конногвардейцы удалились в дальний конец площади. Выстроились в боевой порядок — в две шеренги.

По сигналу они двинулись прямо на нас. Все ускоряя ход и перейдя на галоп в трехста шагах от нас. Храня абсолютное молчание. И все больше напоминая плотный сгусток энергии, который ничто на свете не способно остановить.

Кавалерийский шок!

Так называлась эта атака, предназначенная для прорыва пехотного каре.

Примерно в ста шагах от нашей группы по сигналу горна «К атаке!» палаши были изготовлены к бою. Первая шеренга вытянула клинки вперед. Вторая — взметнула их вверх, изготовившись к рубке.

Волна тревоги пронеслась по нашей оцепеневшей группе. Всем показалось, что сейчас, через несколько секунд, нас сметет этот бронированный строй. И дворец за нашей спиной. Ничто не устоит перед цунами из стали и несущихся лошадей.

Все потрясенно молчали. Лишь смятенно закричал мамлюк Рустам, прыгая вперед, чтобы закрыть собой Наполеона.

Спасать никого не понадобилось.

За двадцать шагов по сигналу горна эскадрон резко затормозил. Еще несколько шагов, и под лошадиный храп первая шеренга замерла.

Сохранив линию! Почти идеальную. И немедленно восстановленную до безупречной.

— Это было… было… — подбирал слова Наполеон, отмерев. — Это было… возбуждающе!

Французов прорвало. Восторженные возгласы чередовались с чертыханием.

Саблуков выехал вперед перед строем. Отсалютовал палашом. Это движение далось ему нелегко, сказывались последствия тяжелого ранения.

Его конногвардейцы вздернули прямые клинки вверх, а левой рукой ударили себя по кирасам и хором вскричали:

— Благодать!

Я захохотал.

— Что??? Что случилось? — заинтригованный Наполеон развернулся ко мне всем корпусом.

— Они выкрикнули имя моей бывшей любовницы.

— Почему? Зачем эта фронда?

— Их полком командует мой любимец, помешанный на рыцарственности. Вероятно, он и его люди решили посвятить себя несчастной брошенной даме. Они будут совершать подвиги в ее честь.

Наполеон задумался.

— Кавалерская жертвенность? Это благородно, но непрактично. Патриотизм — куда более вдохновляющее чувство для простого солдата.

— Поверьте, мой друг, даже вдали от России каждый мой мушкетер или гренадер помнит о ней. И носит на груди мешочек с родной землей.

— Даже так? — удивился первый консул. — Чем еще удивите?

— Варварством!

Все взоры обратились снова на площадь.

На нее выехали бородатые казаки и давай джигитовать.

Они носились как угорелые на своих низкорослых лошадках, не соблюдая и подобия строя. Соскакивали на полном ходу и запрыгивали обратно в седло. Пролезали под брюхом коня или перепрыгивали на соседнего. Скакали даже стоя или сидя наоборот. Подбрасывали и ловили папахи.

Французы ахали, смеялись, удивлялись. Кто-то вспомнил, что видел казаков, как они голышом купали коней в реке.

— У них луки! Луки!!! Я не ошибся? — не выдержал даже хладнокровный Мортье.

— И арканы! — весело добавил я.

Что такое аркан и каковы его боевые возможности, Наполеон со товарищи смогли увидеть очень скоро.

Кто-то из казаков, то ли от молодечества, то ли из глубокой неприязни к «бритоголовым», решил пошалить. Он бросил лассо, проносясь мимо строя мамлюков, и выдернул из седла одного горбоносого джигита совершенно черкесской наружности.

Мамлюк, не ожидавший такой подлянки, неловко плюхнулся на песок. Казак проволок его несколько метров, развернул коня и дал возможность своей жертве скинуть петлю.

— Нет! — вырвалось у меня.

Египтяне сердито закричали и потянули из ножен свои скимитары — оружие страшное, способное наносить глубокие рубленные раны.

Наполеон что-то быстро сказал на ухо Рустаму.

Статный и круглолицый, с мягким подбородком и чувственными, как у девушки, губами, армянин поклонился и бросился к мамлюкам. Он выбрал несколько человек и приказал им проучить наглеца, не прибегая к оружию.

Высокие арабские кони, послушные командам своих всадников, вынеслись из строя на площадь. Их хозяева, привстав на стременах, закрутили в руках плети и поскакали к обидчику своего товарища.

Но не тут-то было!

Казак принял вызов и бросился наутек.

Мамлюки настигали.

Лохматый конек донца, идеально послушный, резко крутанулся, резво прянул в сторону.

Преследователи пронеслись мимо.

И так несколько раз.

Арабский скакун хорош, но в верткости ему не сравниться с киргизской лошадкой, которой правил казак.

И в выносливости!

— Не смотрите на стати казацкого коня. Внешне некрасивый, даже уродливый, он может без устали проскакать сто верст, несколько дней обходиться без воды. Адаевская порода, ее предки — лошади Чингиз-хана, — пояснил я, не став уточнять, что конь под казаком наверняка из дувана, полученного во время похода против Младшего Жуза. Как например, красавец-аргамак под Платовым, на который пускал слюни Мюрат.

— О, Чингиз-Хан! — уважительно отозвались французы.

Тем временем гонка на площади подходила к концу. Казаку надоело играть в кошки-мышки с мамлюками, и он тоже вооружился плетью. Только боевой. Нагайкой.