Ну что сказать? Профи вилки и ножа! Отточенное мастерство времен париков, посыпанных пудрой кислотной расцветки, не вытравить ни гильотиной, ни пикой с красным якобинским колпаком, ни «Ah! ça ira» под окнами особняка.
Не желая выбиваться из образа Павла, я поступил куда проще, выбрав суп-крем из спаржи и — плак, плак! — говядину, свареную в запечатанном горшке со шпигом и капустой. Они подготовились, специально для меня выставили ее на стол.
Такое самопожертвование требовало определенных усилий. На столе было чем закусить.
Галантины, муссы, паштеты. Все легкое, воздушное, нежное, пышно взбитое, жилированное или политое соусами. И одновременно сложно-композиционное — настоящие произведения искусства.
Разные масла — креветочное, раковое, селедочное, омарное, с трюфелем.
Жаркие, холодные и горячие, с темными и белыми соусами.
Каплуны и пулярды, откормленные особенным образом.
Французские генералы как принимающая сторона усердно угощали свои русских коллег. Бордосское лилось рекой. Будущие маршалы не желали следовать утонченной системе Талейрана и ни в чем себя не ограничивали.
Тональность разговора, сперва приглушенная, постепенно набирала обороты.
— Попробуйте это! Буквально тает во рту и не слишком жирно.
— Бархат, настоящий бархат! А запах! Это трюфель!
— Артишок в вареном виде полезен для людей хрупкого телосложения и слабого желудка, но это же не про нас, господа!
— Кто после супа вина пьет, врачам работы не дает!
— Трапеза без вина — все равно что полк без полкового марша или девица без кокетства, — взревел прилично накидавшийся Мюрат.
— Иоахим, братишка, я тебя обожаю! — лез к нему обниматься Малютин, чувствующий себя за роскошным столом как в родной стихии.
— Ох уж эти, генералы! — снисходительно прокомментировал мне Наполеон. — Пора подавать десерт.
Слуги засуетились, подготавливая стол к финалу трапезы. Само слово «десерт» происходило от французского desservir — «убирать со стола». Он был единственной переменой, с точки зрения русской сервировки.
Шампанское. Сыры, острые и соленые, такие как грюер, мюнстер, бри, голубые сыры рокфор, сассенаж, с ягодами и фруктами. Пирожные и бисквиты.
Бони оказался тайным сладкоежкой, что объясняло его склонность к полноте. Он налегал на миндаль и конфеты.
Я же выбрал мильфей, вариацию которого скоро назовут «Наполеоном». Не без задней мысли. Разве съесть Наполеона в виде пирожного в его присутствии — это не забавно?
Что же я упустил?
Подозрительно, что он как-то незаметно отпустил тему с будущим браком?
Или его поза? Скрещенные на груди руки означают желание отгородиться от собеседника. В этом дело?
Подспудная тревога не отпускала.
— Талейран спрашивал меня, почему вас интересует генерал Моро, — тихо доложил мне Ростопчин, когда мы смотрели салют в парке. — А еще он упоминал это имя, когда беседовал с Мишель. Я попробую ночью узнать у нее ночью, что хотел маркиз.
В моей голове раздался звонок.
— Не смей. Пусть спокойно едет в Париж. Генерал де Толли навел о ней справки. Там, где она появляется, возникают заговоры против правительства. И в последний момент они проваливаются, а твоя мадам выходит сухой из воды. Она — провокатор. Извести об этом де Витта. Возможно, это его шанс пробиться в высшую лигу. Как у него дела?
Ростопчин был в курсе шпионских дел. Через его коллегию шло множество информационных потоков, она же давала крышу военным агентам и прикрывала в сложных случаях таких шпионов, как де Витт и Жеребцова.
Ольга недолго продержалась в позе гордого одиночества. Уитворт, как я и обещал, указал ей на дверь. В русском посольстве ее ждал иной прием, звенящий фунтами. Так что волей-неволей ей пришлось смириться со смертью двух братьев и ссылкой Платона. Есть надежда, что из нее выйдет знатная агентесса.
— Де Витт попал в полк гвардейских конных егерей, любимцев Бони. Капитан роты. Это большая удача, — отчитался Ростопчин.
— Если де Витт раскроет заговор де Бонней, император его заметит, — объяснил я свою задумку. — Заговор — подстава, ловушка на Моро, но это не имеет значения. Кто первый звонит в колокол, тот молодец!
— Возможно, мы увидим его завтра, на параде. Конные егеря прибыли в Людвигсбургский замок вместе с императором.
Глава 14
В сотый раз я задавался одним и тем же вопросом. И не находил ответа.
Почему Павла проклинали за вахтпарады и отзвуки этого проклятия доносились сквозь два столетия? А Наполеона, обожавшего пышные парады под звуки фанфар, смотры и шествия, превозносили?
Только лишь потому, что русский император жестко и бескомпромиссно тренировал своих людей, а француз устраивал показуху на потеху публики?
В марше Консульских гвардейцев не было никакого смысла, кроме желания покрасоваться. Показать всем — вот какие мы молодцы!
Гремели барабаны. Солдаты шагали в ногу, штыки сверкали на солнце.
На мой взгляд, гвардейцам не хватало выучки, филигранной четкости маршировки. Но это не имело значения.
На их лицах горела гордость, они ощущали себя символом мощи и военной славы Франции. Они смотрели на своего вождя — преданно, с восторгом, с обожанием. «Мы — твои!» — читалось в их взглядах. «Умрем за тебя!» — слышалось в каждом слитном шлепке их сапог по плотно утрамбованному песку на площади Людвигсбургского замка.
Это было — поучительно!
Высочайший воинский дух — вот, что я видел. В нем заключалась главная сила армии Наполеона. Неистовый патриотизм, «французская ярость», поставленные на службу амбициям корсиканца. Этих людей нельзя победить — только уничтожить!
Пришел черед кавалерии, конным егерям.
Мы стояли с первым консулом плечо к плечу на ступеньках дворца и смотрели за перестроениями из колонн в линии и обратно. Эскадроны четко и слаженно выполняли сложные комбинации. Взводы компоновались в различном порядке — с заездом под углом 45 градусов и даже назад контрмаршем.
— Garde a vous (смирно)!
— En avant en bataille (вперед в линию)!
— Marche (марш)!
Подразделение встало в боевой порядок.
Впереди второй роты я увидел де Витта.
Смуглое лицо под медвежьей шапкой с красным султаном сосредоточено и напряжено. Губы крепко сжаты. Греческие пылающие глаза смотрели прямо на меня.
Я подмигнул ему.
Он не отреагировал.
— Garde a vous pour charger (смирно к атаке)! Sabre a la main (сабли наголо)! — выкрикнул Иван звонким голосом, дублируя команду командира эскадрона.
Клинки с отчетливым шорохом покинули ножны. Конно-егеря продели кисти в темляки и взяли сабли подвысь.
— Au trot (рысью)… Marche!
Эскадрон сорвался в крупную рысь, выписывая четкую дугу.
Мимо нас пронеслись холеные лошади, накрытые зеленым с красной выпушкой вальтрапами, карабины и штуцеры с задранными под углом вверх прикладами, сверкающие бликами клинки, зеленые мундиры, белые жилеты, красные аксельбанты, черные меховые шапки с качающимися султанами.
Я отметил, что карабины крепились иначе, чем у нас — не притороченными к седлу, а на плечевой перевязи-панталере. Изготовить их к бою можно было быстрее. Зато они были гладкоствольными, в то время как наших вооружали винтовальными. Штуцеров у французских кавалеристов было немного.
— Почему эскадрон не перешел в галоп в конце атаки? — не удержался я от вопроса.
Стоявший за мной Мюрат хмыкнул и ответил с интонацией превосходства:
— Обычная ошибка старой школы! Бросить строй в галоп — ход неосторожный, ведущий к беспорядку. Только компактная сомкнутая линия! Как-то раз Лассаль, один из моих лучших полковников, при виде австрийских гусар, атакующий галопом, воскликнул: «Вот погибшие люди!» И он оказался чертовски прав! Выучка, дисциплина, порядок — вот залог успеха!
— И ваша беспримерная храбрость! — оказал я любезность Мюрату.
Следом за гвардейскими конно-егерями показался мамлюкский эскадрон, созданный год назад. Вооруженные скимитарами, в белых тюрбанах, на арабских скакунах под турецким высоким седлом, эти «белые рабы» Наполеона просто прогарцевали мимо нас, внеся в парад элемент восточной экзотики.
