— Государь! — взмолился Кутлубицкий, напомнив о нашей проблеме. — У меня нет столько камер, чтобы разместить всех мятежников! А что мы будем делать утром? Когда число арестованных увеличится кратно⁈

Он был прав. С задержанными до выяснения нас ждал большой геморрой. В городе катастрофически не хватало надежных тюрем.

Это было неожиданно, но факт: русский император, прославившийся постоянными арестами офицеров, испытывал явный дефицит хороших «крыток». Он предпочитал строить хорошие казармы для солдат.

Арестантское помещение Михайловского замка не резиновое. Шлиссельбург — далековато. В Секретном доме Алексеевского равелина всего 20 одиночных камер. Петербургский ордонансгауз, то есть военная комендатура на Миллионной улице, — это вотчина Палена.

Этот важнейший объект, тоже не великий в объемах, мы пока не контролировали. Конногвардейцы лишь забрали оттуда начальника генерал-губернаторской Тайной экспедиции.

Кстати, о Палене. Он же так и остался в покоях княгини Гагариной под присмотром камер-гусаров. Долго его там держать?

Потом, все потом. Сейчас важнее довести дело до конца.

— Забивай всех в подвал, ставь караулы и особо не церемонься. У нас еще преображенцы на подходе.

Зря я волновался. Преображенцы на шоу под названием «проваленный заговор называется бунт» не явились.

Как выяснилось позже, их остановила стая воронья в Летнем саду. Неожиданно вспорхнувшая, она так напугала солдат, что они потребовали вернуться в казармы.

Напрасно укоряли их полковник Запольский, командир 4-го батальона, капитан Шеншин, штабс-капитан барон Розен, взывая к славному прошлому.

— Не пойдем! — солдаты уперлись рогом.

А тут, откуда не возьмись, казачий разъезд.

— На Царицыном Лугу пушки стоят! С глузду съехали, золотая рота⁈

Преображенцы, не будь дураками, мигом смекнули, что дело пахнет еще не изобретенным керосином, и тут же сделали разворот.

А Зампольскому и его товарищам открылась страшная правда. Гвардия уже не та, времена Елизаветы Петровны прошли безвозвратно.

Это полвека назад можно было заявиться в казарму, обряженной в форму Преображенского полка, и кричать «Первый батальон, за мной! Хотите за меня?». И услышать: «Ура, матушка!»

«Ура, Цесаревичу!» нынче никто не кричал. Чай не дворяне нынче служили в преображенцах, шляхетских загибов не найти в простых солдатских головах.

Я, Павел Петрович, самодержец всея Руси, побеждал. Заговоры рассыпались один за другим.

Именно заговоры, а не заговор. Граф Пален так и не сумел — не успел? — собрать в один пучок общее недовольство офицерской гвардии и тех, кого Павел выгнал из армии.

Еще один пласт недовольных!

А есть еще персонажи, кто в руках оружия не держал — только казенное золото. Эти, кого от кормушки отодвинули, страшнее всех. Главные пауки!

— Государь, задержана группа дворян, явившихся на Царицын луг. Отставники, — отчитался Тормасов.

Генерал был чернее ночи. Миллионы связей — через родню, через браки — опутали павловских генералов-любимцев стальной паутиной.

Тормасову было больно. Очень больно.

И страшно. Он не понимал, чем все закончится. Петровскими казнями? Кнутами? Публичным рванием ноздрей? Уничтожением будущего нации, дворянской молодежи?

Эх, мой генерал! Если бы все было так просто.

Я же не Ерошка, чтобы видеть немножко.

Все, что происходит, куда сложнее.

Чтобы понять, откуда взялась эта ненависть к Павлу, это желание выпилить его из русской истории, нужно глубоко копнуть, до самых недр.

До гражданской администрации и до тех, кто за ней.

Это только кажется, что с этим болотом легко совладать — там и плесень, вроде Кутайсова, и сенаторы, породнившиеся с большими деньгами. С торговцами салом, зерном, пенькой, строевым лесом и чугуном.

Не поймешь, кто опаснее — золото и сталь. Они сплавились так, что хрен разделишь. Кажется, Павел этот момент не уловил. И его сыновья-монархи. Профукали русский капитализм, который начался не с промышленного переворота. Во всем мире, что бы ни болтали ученые, он начался с большого воровства — внутреннего или внешнего, без разницы.

В Англии — с гигантского ограбления Индии, во Франции — Европы, которую Наполеон ободрал как липку. А в России — с внутреннего, с казнокрадства нового качества. Когда воровали не для того, чтобы всех поразить великолепием а-ля Меншиков, а для того, чтобы просто нажить капитал.

Империя была слишком велика, чтобы отвлекаться на мелочи, вроде испанских колоний. Она была настолько сильна, что могла обеспечить несметным богатством предприимчивых и накормить власть предержащих, но бестолковых. Например, за счет ограбления собственного населения. Которое, к тому же, энергично прибавляли военными завоеваниями.

Наполеоновское нашествие сильно спутало все карты.

Вынужденная милитаризация государства. Мобилизация экономики. Всеобщий подъем, когда родина важнее денег. Доморощенные Корейки, не успев встать на ноги, были вынуждены смотреть в рот героям Отечественной войны. Золото не как товар и средство накопления, а как знак отличия.

И над всем этим — тень императора в Михайловском замке! Восторжествовало не бабло, а самодержавие, идеи Павла, его мечты.

Но прежде его задушили.

Я аж вздрогнул, осознав, тушу какого левиафана мне предстоит разделать. В какие вонючие потроха придется залезть с головой. Какие связи открыть.

Мне нужен вивисектор. Тот, кому Павел лично вписал в графский герб девиз «Без лести предан».

Страшно сказать, немыслимо, но мне нужен Аракчеев.

А чтобы омыть душу после всего того, что случилось — князь Багратион. Павел ему благоволил, я — боготворил. Скорее бы он вернулся из Москвы.

Глава 3

Алексей Андреевич Аракчеев заслужил репутацию пугала императора и кличку Змей Горыныч. Высокий, худощавый и сутулый, с землистой физиономией и безжалостным взглядом, он походил, по мнению недоброжелателей, на большую обезьяну в мундире. Так о нем отозвался Саблуков, когда я навестил его в правом павильоне кордегардии, куда его поместили для лечения.

— Вся его наружность есть отражение его сути, смеси ума и злости, — печально поведал мне Николай Александрович, когда я спросил, что он думает о бывшем павловском фаворите.

Геройский полковник в выражениях не стеснялся. Он себя уже не числил среди живых. Пуля Зубова наделала дел. Не только Виллие, но и другие хирурги разводили руками, не берясь предсказать исход. По их похоронному виду я видел, что все плохо.

— Государь, проявите милосердие к падшим, — просил мой герой. — И довольно мелочных ограничений. Поверьте: вы можете положить тысячи на поле брани, и вас будут превозносить, между тем запрет на ношение цилиндра возбудил против вас всеобщую ненависть.

Дались России эти круглые шляпы и отложные воротнички! Все глупые ограничения Павла я отменил одним росчерком пера. Да еще повесил их на графа Палена в Манифесте о столичным беспорядках. Так, мол, и так, вскормили курляндскую змею на свою беду. Специально, гад, ссорил царя с благородным сословием, чтобы дорожку к высшей власти себе протоптать, нарочно разные глупости выдумывал, чтобы дворян позлить. Был вовремя разоблачен, во всем сознался и ждет справедливого суда.

Этот шедевр политической манипуляции составил — кто бы мог подумать? — один немец-борзописец, папаша маленького Коцебу, будущего начштаба ОКК. Звали этого господина Августом. Талантливое перо, на бумаге врал как дышал, не моргнув и глазом. О военном противостоянии он посоветовал молчать в тряпочку, хотя шила в мешке, один черт, не утаишь.

— Чем позже все прознают, тем, Ваше Величество, лучше, — уверяла меня на голубом глазу эта акула пера.

Я и сам так думал. И прежде всего об эффекте, который произведет известие о неудачном заговоре в Европах. У меня на континент большие злодейские планы, не хотелось бы, чтобы нас посчитали слабыми.