Что же касается милосердия, тут все непросто.

Вот поссорились Иван Иванович с Иваном Никифоровичем, и один другого укокошил. Или был пойман с занесенным ножом. Ему положено снисхождение?

А если жертву звать Его Императорское Величество Павел Петрович? О, тут сразу о милосердии начали толковать. На что расчет? На отходчивость царя?

Ничего я не сказал в ответ благородному рыцарю Саблукову. Ему и без моих откровений тяжко. Зачем ему знать, что я замыслил для негодяев.

Возвращаемся к Аракчееву.

Граф Алексей Андреевич прибыл к шапочному разбору. Когда ночь неохотно уступила утру, а я успел перехватить пару часов для сна, не успев толком отдохнуть от драматических событий на Царицыном лугу. И после того как побрился.

Сам.

Мой граф-брадобрей, к моему удивлению, утром не явился. Его и в замке не оказалось. Сбежал. И Шпиц пропал.

Терзало меня подозрение, что эта сволочь Кутайсов перепугался и решил от греха спрятаться.

— Найди мне это ничтожество, граф, — попросил я Аракчеева, после того как с порога назначил его военным комендантом Петербурга. — И всех, кто имел к заговору прямое отношение. Болтунов не трогай — у нас на любителей языки чесать супротив власти камер в казематах не хватит. Начинай с офицеров, кто вчера отличился. Потом до вдохновителей дойдем.

— А что их искать? — тут же влез Ростопчин, присутствовавший на встрече. — Никитка Панин да Сёмка Воронцов, наш бывший посол в Англии. Первого за шкирку да в Сибирь. А второй, хитрый лис, из Лондона не вернется. Нужно его имения секвестировать.

— Так и сделаем, — согласился я, отметив, что мой «Громыко» не упускает случая дожать врагов. — А еще меня очень интересует английский след. Ты уж расстарайся, Алексей Андреевич, добудь мне признания.

Ничего «обезьяньего» я в его внешности не обнаружил, хотя красотой граф, конечно, не блистал. Большие мясистые уши, впалые щеки, дурацкая привычка морщить и шевелить подбородок.

А вот серые глаза его точно выражали и ум, и скрытую злобу, даже жестокость. То, что доктор прописал в данный момент.

Он сразу погрузился в дела следствия, отодвинув Обольянинова.

А я — в море лести.

Слетелось в замок сановное воронье — больные с постелей встали! — потребовало куртага, царского выхода. Внешний повод — заявить о своих верноподданнический чувствах. Внутренний повод — поводить жалом на предмет грядущих политических изменений и что-нибудь урвать.

Награждение непричастных. Это не шутка, это устоявшаяся практика. Раз мы не при делах и в бунте не замешаны, то ждем награды. Прямо об этом не говорили, все было написано на угодливых лицах.

Перебьетесь! Скажите спасибо, что цилиндры разрешил и отменил поклоны при встрече с царской каретой! И что вышел к вам по вашей просьбе в Воскресенский зал.

Испытал на себе причуду Павла. Каждый подходил, падал с грохотом на колени, смачно целовал руку. Бум-чмок! Бум-чмок!

Меня от омерзения передергивало. Только и повторял про себя: «Королева в восхищении! Королева в восхищении!»

Моя королева, то бишь императрица, стояла рядом, плотно стиснув губы, ни разу никого не одарив улыбкой. Бледная как мрамор и такая же холодна. Нелегко ей дался прошедший день.

Она боялась. В первую очередь — за сына. Потом — за себя, за тот хрупкий перелом в наших отношениях, подаривший ей надежду.

Я незаметно пожал ей руку, желая подбодрить.

Она ответила вымученной слабой улыбкой.

Казалось бы, жестокость, непредсказуемость, подозрительность и, чего греха таить, безнравственные похождения мужа должны были отвратить от него Марию Федоровну. Но нет, не отвратили. Сложно сказать, что больше сыграло роль. То ли привычка повиноваться, то ли 24 года супружества и куча детей. Как-никак, но отцом-то был Павел, этого не изменить. Не самым простым и любящим отцом, однако кровь не водица, а родная кровь — тем более.

— Саша не пострадает, — пообещал ей, испытывая испанский стыд за Павла.

Его память мне открыла, что у него несколько внебрачных детей, и два ребенка скоро появятся на свет. На сносях Марья Юрьева, камер‑фрау императрицы Марии Федоровны и прачка с нижнего этажа замка. Жена была в курсе.

Я зачитал Манифест о заговоре графа Палена.

Не было предела восторгам! Не поймешь, от чего больше — от падения временщика либо от отмены мелочных ограничений?

Весь этот кордебалет из желающих приобщиться к победе и порадоваться чужому горю вызывал у меня изжогу. Когда прием завершился, предела восторгам не было у меня.

А потом появился он, граф Кутайсов. Весь из себя несчастный, с вывихнутой ногой.

И без Шпица!

Он его потерял во время побега!

Тогда же и ногу подвернул. Очень, сволочь, торопился.

Почему рванул из замка?

Вариантов два.

Или испугался мести заговорщиков, поверив в их победу. Подумал, что его песенка спета. Что отольются ему все подношения — добровольные и не очень, — которые он столь энергично собирал в течение четырех лет.

Или, что вернее, чуяла кошка чье мясо съела. Чьими хлопотами вернули Зубовых ко двору? Его и профурсетки Шевалье! Вот и решил спрятаться, чтобы не попасть под горячую царскую руку.

— За сколько, Ваня, продался?

Кутайсов пробился ко мне в кабинет, ловко воспользовавшись потайной лестницей. Через апартаменты Голицыной, откуда уже убрали графа Палена в подвал, в специально оборудованную для него камеру без окон и за крепкой дверью.

Как влетел, сразу кинулся в ноги. Рыдал, заламывал руки.

— Безмерно виноват, государь! Казни! Но помилуй! Шпица потерял, нет мне прощения! Бежал, упал, ногу подвернул. Он и вырвался с рук…

— Повторяю вопрос. Сколько получил от Зубовых?

— Найду Шпица! Богом клянусь! Весь Петербург переверну!

Он слюнявил мои сапоги и ждал удара тростью. Надеялся! Влупит царь со всей дури и спустит гнев, отойдет. Как Петр с Меншиковым.

Я брезгливо оттолкнул его и позвал Дениса Давыдова. Он теперь как ординарец безвылазно сидел в моей приемной-библиотеке.

— Корнет! Отведи бывшего графа в его покои и проследи, чтобы вещи собрал. Три часа ему на сборы, и чтобы духу его здесь не было.

— За что⁈ Чем так прогневал⁈ — Кутайсов искусно изображал червяка.

— Ты своими интригами убрал царю верных и привел к моим дверям банду убийц! И деньги от них получал. И от Уитворта!

— Нет!

— Суду будешь предан, — спокойно объяснил я расклады. — Все у тебя заберу, все, что получил. Астраханские рыбные промыслы, имения в Курляндии…

— Частная собственность неприкосновенна! — взвился граф.

— Ишь, как заговорил, — зло усмехнулся я. — Повторяю: все вернешь! Если что утаишь, не обессудь — на реке Урал будешь бороды казакам брить. И сучке Шевалье передай, чтобы вернула все до копейки, что выдоила из меня и придворных. Миллион пусть отдаст!

— Да за что ж такая немилость? Из-за собачки? — приговор своей любовнице Кутайсов пропустил мимо ушей.

— Дурак ты!

— Все так живут, — неожиданно окрысился Кутайсов. — Когда в фаворе, под себя гребут. Попал в случай, лови удачу. Не я первый, не я последний.

— Ты — последний! Не будет отныне фаворитов! Кончился век осемнадцатый!

— Дети! Сыновья! Жена! — заходился в рыданьях Брадобрей.

— Жена твоя, женщина почтенная и добрая, не виновата, что ей такая свинья в мужья досталась. Ее не обижу. И за детей не волнуйся, — смилостивился я. — Заберу к себе, воспитаю из них достойных людей.

Трое сыновей было у Кутайсова, и один из них, Саша, не заслужил царской немилости. Иногда и от осинки родятся апельсинки — вырастет из него геройский генерал-артиллерист и погибнет он на Бородинском поле. Или не погибнет. Я уж постараюсь.

Граф, совершенно раздавленный грядущими финансовыми потерями, поплелся на выход. В дверях оглянулся. Выражение его плутоватого лица сменялась от паники к злости, а затем к легкомысленной надежде.

— Я найду Шпица, — выкрикнул он уже из тамбура, убедив себя в том, что причиной «выпадения» из случая стала пропажа любимой царской собачки.