— Ваши хорошо били, — сказал раненый, узнав егерский мундир.

— И ваши наверху удержались.

— Удержались. Там внутри ещё пришлось поработать.

Солдат хотел добавить что-то ещё, но товарищ потянул лестницу и разговор оборвался.

У своего участка Бессонов нашёл Емельянова, который докладывал старшему унтеру о расходе боеприпасов. Возле камней сидели два человека, перевязывая друг другу руки. Ещё один спал, запрокинув голову, его пытались разбудить, чтобы узнать, не ранен ли. Остальные молча смотрели на башню. Оттуда теперь доносились удары топоров и металлический звон, а на верхнем ярусе мелькали солдаты, переставлявшие что-то тяжёлое.

— Сколько выбыло? — спросил Бессонов.

Емельянов назвал убитых, затем раненых, после чего принялся считать отсутствующих. На третьем имени сбился и начал заново. Поручик остановил его и потребовал записать всех по порядку. Список составляли на обороте старого распоряжения, положив бумагу на плоский камень. Пока унтер писал, Бессонов то и дело узнавал новые подробности: этого унесли, тот ушёл с ранеными, третьего никто не видел после первого обстрела. Несколько фамилий повторялись, поэтому перечень пришлось исправлять.

Он наконец добрался до тела Щербины. Унтер лежал возле камня, а рядом кто-то аккуратно поставил его штуцер. Бессонов узнал тёмное пятно старой смазки на казённой части. Вечно Щербина отказывался его вычищать. Он собирался опять придраться к этому на ближайшем смотре, но теперь, разглядывая ружьё, вдруг почувствовал совершенно глупую досаду, что так и не успел.

Чуть дальше лежал Лисицын. Ремень на его сумке был срезан, рукав всё ещё испачкан чужой кровью. Бессонов остановился, узнав мальчишку, велел прикрыть ему лицо.

Бессонов нагнулся, поднял ружьё с камня и передал подошедшему Фомину.

— Забери. Потом запишешь, чьё.

— Щербины, господин поручик.

— Я знаю.

Он обошёл погибших, стараясь запомнить, где лежит каждый. На другой стороне склона работали люди с носилками. Кто-то звал лекаря, кто-то просил воды. Вдалеке продолжали стрелять пушки, ведь Дербент ещё не сдался, утренний успех никого от дальнейшей службы не освобождал.

К вечеру егерей сменили. На обратном пути к лагерю Бессонов увидел всю роту, насколько позволял узкий каменистый путь. Люди брели разрозненно, с грязными лицами, белыми от порохового налёта руками, с опустевшими сумками и ружьями, которые уже не хотелось нести. Многие шли без разговоров. Но те, кто ещё находил силы, говорили об одном и том же — как персы выбежали из города и что произошло, когда по ним открыли огонь.

Бессонов не препятствовал этим разговорам. Пусть рассказывают. Он и сам хотел бы однажды спокойно разобраться, что сегодня случилось на склоне. Сколько людей вышло против роты? Сколько раз персы пытались подойти к башне? Сколько выстрелов успели сделать его егеря? На эти вопросы у него пока не было точных ответов. Оставалось лишь то, что он видел собственными глазами противник не сумел пройти через простреливаемый склон, хотя пробовал снова и снова. Воронежцы взяли башню, рота выполнила свою задачу.

Двумя днями позже, когда батареи снова заговорили по городу, он находился со своими людьми недалеко от занятой башни. Сначала Бессонов решил, что персы готовят очередную вылазку. На стене показалась группа людей, за ними кто-то поднял светлую ткань. Стрельба постепенно стихла. Из города вышли несколько человек, они двигались медленно и держали руки так, чтобы наши могли видеть, что оружия при них нет.

По цепи передали приказ прекратить огонь.

Бессонов повторил его своим. Люди начали подниматься из-за камней. Один из егерей не поверил и спросил, не собираются ли их опять обмануть. Другой выругался, потому что весь день нёс на себе лишние заряды, а теперь стало ясно, что стрелять больше не придётся.

Бессонов посмотрел на захваченное укрепление. Камень по-прежнему был разбит ядрами, верхняя кладка торчала неровными зубцами. На ней стояли русские солдаты. Позади башни поднимались стены Дербента, а ещё выше — старая крепость на горе. В городе продолжали кричать, но теперь эти крики не заглушались выстрелами.

— Не одни мы, — ответил поручик. — Воронежцы там людей положили немало.

— Верно, ваше благородие.

Фомин помолчал, затем погладил пальцами казённую часть своего штуцера. За два дня до этого Бессонов едва не отобрал у него оружие за небрежное обращение. Теперь оно было вычищено так тщательно, что на тёмном металле отчётливо виднелось клеймо мастера.

— А всё-таки хорошо, что нам эти ружья дали, — сказал Фомин.

— Хорошо, — согласился он. — Только не потеряй своё.

Фомин усмехнулся, взял ружьё удобнее и пошёл вслед за ротой.

Над Дербентом ещё стоял дым, но пушки замолчали. Башня осталась за нами.

Глава 10

Ее Величество

Перед Зимним дворцом кареты выстроились в два ряда и тянулись к подъезду с почти оскорбительной неспешностью. Кучера переговаривались, лакеи с факелами перебегали от экипажа к экипажу, а у самого подъезда какой-то генерал никак не мог расстаться с дамой, которую сопровождал. Она уже поднялась на ступени, он всё ещё держал её за руку и что-то говорил вслед.

Мы простояли достаточно долго, чтобы Фёдор успел узнать в соседней карете знакомых, обменяться с ними приветствиями и договориться о игре в карты после бала. Я отодвинул занавеску и посмотрел на Зимний дворец. Белые колонны поднимались вдоль золотисто-охристого фасада, между ними тянулись высокие окна, обрамлённые лепниной, а над карнизом возвышались каменные статуи, хотя я больше привык к совсем другому Зимнему, с его светло-изумрудными стенами и белоснежными колоннами. Сколько бы раз я ни видел это здание, его размеры продолжали удивлять.

Теперь дворец выглядел куда наряднее, непривычное сочетание цветов всякий раз напоминало мне, что передо мной не исторический музей, а действующая императорская резиденция. Во время моего прошлого приезда с императрицей я так и не встретился. Сегодня мне предстояло увидеть её собственными глазами, сейчас я поймал себя на странном волнении, которого не испытывал даже перед первыми оружейными испытаниями. В учебниках её царствование называли золотым веком Российской империи. Победы над турками, присоединение Крыма, развитие наук и искусств. Дворяне при ней пользовались привилегиями, о которых их деды могли только мечтать.

Крестьянам повезло гораздо меньше. Пока Екатерина переписывалась с французскими философами о просвещении и человеческом достоинстве, помещики получили право отправлять своих крепостных на каторгу. Я помнил и Пугачёвское восстание, и то, как жестоко оно было подавлено. Впрочем, судить об императрице по учебникам было куда проще, чем стоять перед ней и пытаться разобраться, что за человек скрывается за всеми этими противоречиями.

Пожалуй, самым удивительным во всём моём положении оставалось именно это. Люди, чьи имена я прежде встречал на страницах книг, теперь разговаривали со мной, приглашали в гости, заключали сделки и порой доставляли немало неприятностей. Павел Петрович уже давно перестал казаться мне историческим персонажем. Я успел узнать его привычки, характер и даже некоторые слабости. А вот Екатерина пока оставалась той самой императрицей с парадных портретов, которую я помнил ещё по школьным урокам. Я отпустил занавеску и поправил воротник мундира. Через несколько минут мне предстояло выяснить, насколько живой человек отличается от собственного места в истории.

Фёдор напротив меня поёрзал на сиденье и попытался вытянуть ноги, но тут же задел коленом дорожный сундук.

— Сколько ещё ждать? У меня уже спина затекла. А впереди ещё несколько часов церемоний, прежде чем мы доберёмся до самого интересного, — простонал он.