— А Максим?

Снова напряжение.

— Его сейчас рядом с тобой нет.

Очень интересная формулировка.

— Хорошо. Тогда с Максимом разберёмся позже.

Маша посмотрела на меня почти испуганно.

— Только не надо сразу ничего делать.

— Я пока даже не знаю, кто он.

— Вот и хорошо.

— Для него, возможно.

Она несколько секунд молчала, потом вдруг засмеялась. Нервно, но вполне искренне.

— Нет, ты точно какая-то другая.

— Реанимация, — напомнила я.

Смех оборвался, и опять появилось виноватое выражение лица.

Маша пробыла ещё около получаса. За это время я выяснила главное. Документы и мои вещи находятся дома. Квартира действительно моя. Из больницы меня, если всё будет хорошо, выпишут через несколько дней. Маша уже договорилась, что встретит меня и отвезёт домой.

Когда она собралась уходить, то остановилась возле кровати.

— Я завтра приду.

— Хорошо.

— Что-нибудь принести?

Я посмотрела на серое бельё, неудобную больничную рубашку и мягкий стакан.

— Что-нибудь, что в этом мире считается нормальной одеждой.

Маша впервые рассмеялась без всякой тревоги.

— Договорились.

И ушла.

Я откинулась на подушку. Голова снова начала тяжелеть, но сегодняшний день уже стоил потраченных сил.

Итак, Виктория Соколова. Девятнадцать лет. Сирота. Студентка. Есть квартира, подруга Маша Крылова и загадочный Максим, одно упоминание которого заставляет Машу напрягаться. Несколько дней назад Виктория приняла столько таблеток, что едва не умерла. Почему — неизвестно.

Через несколько дней меня собирались выписать домой. Домой. Оставалось только выяснить, что теперь означало это слово.

Глава 2. Обыкновенно невероятно

К выписке я уже могла самостоятельно передвигаться не только по палате, но и по коридору. Последние несколько дней тело Виктории постепенно приходило в себя. Тошнота прошла, голова почти не болела, но стоило немного дольше походить или постоять, как слабость немедленно напоминала, что совсем недавно это тело пришлось принудительно возвращать к жизни.

Но восстанавливала я не только тело. Каждое утро, едва оставшись одна, я осторожно тянулась к своему источнику. Первый раз сделала это машинально. Дома я могла не пользоваться боевой магией месяцами, но не чувствовать источник вообще было примерно так же естественно, как внезапно обнаружить, что у меня исчезла одна рука. Он, к счастью, оказался на месте. Глубоко спрятанный под несколькими слоями чужой плоти, но мой.

А вот с каналами всё было значительно хуже. Тело Виктории никогда не работало с магией. Энергия шла тяжело, будто по давно ссохшимся сосудам. В первый день я сумела провести по каналам тепло только до середины плеча. На второй — чуть дальше, до локтей. Потом попробовала ноги.

После этого пальцы теплели, слабость немного отступала, словно кровь начинала двигаться быстрее, зато сразу начинало хотеться спать так, будто я не лежала большую часть суток, а разгружала телеги.

Я не торопилась. Когда-то, очень давно, в детстве меня учили начинать именно так. Сначала почувствовать источник. Потом открыть путь. Потом провести по нему столько силы, сколько тело способно принять без сопротивления.

Маша пришла ближе к полудню с большой матерчатой сумкой и объявила:

— Тебя выпускают.

— Я уже догадалась. Утром врач сказал.

Она выглядела страшно довольной, словно выписывали её. Она вынула из сумки свёрнутую одежду и положила на кровать.

— Я принесла тебе нормальные вещи. А то забирали тебя в старых домашних штанах.

Я посмотрела на свёрток.

— Джинсы — это синие брюки?

— Да.

— Такие же, как на тебе?

— Ну… примерно.

— Понятно.

Ничего мне не было понятно, кроме того, что местные женщины действительно выходили на улицу в одежде, которую в Тайгондре допустили бы разве что для верховой езды, да и то прикрыли бы специальной юбкой.

А вот нижнее бельё мне понравилось. Тонкие мягкие трусики из приятной ткани я сначала осмотрела с недоверием, потом надела и была вынуждена признать, что местные портные кое в чём достигли выдающихся результатов.

Следующая вещь потребовала объяснений.

— А это?

— Бюстгальтер.

Я повертела в руках мягкую эластичную конструкцию без привычных застёжек и шнуровки.

— И всё?

— А тебе ещё что нужно?

Через несколько минут выяснилось, что ничего.

Он оказался настолько удобным, что я некоторое время молча оценивала преимущества новой цивилизации.

— Что? — спросила Маша.

— Думаю, всё-таки этот мир не безнадёжен.

— Из-за лифчика?

— Не знаю, что такое лифчик.

— Это он и есть.

— Тогда да.

Маша рассмеялась.

С брюками оказалось хуже. Ткань оказалась плотной и после больничной рубашки казалась слишком жёсткой. Ещё меня смущало то, что джинсы совершенно не скрывали длину и форму моих ног. Но раз так здесь принято, я решила пока не высказываться. Сверху я натянула мягкую рубашку с длинными рукавами. Она выглядела достаточно прилично, хотя ткани на одежду здесь явно жалели.

Пока я одевалась, пришлось дважды садиться.

Когда я приземлилась на кровать второй раз, Маша перестала смеяться и посмотрела внимательнее.

— Голова кружится?

— Нет. Просто устала.

— Может, ещё рано домой?

— Вы же понимаете, если бы врачи считали, что рано, меня бы не выписывали.

Она начала складывать больничные вещи и вдруг замерла.

— Почему ты мне всё время выкаешь?

Я посмотрела на неё.

— Потому что я вас совсем не помню.

— Мы с пяти лет знакомы, — сказала она обиженно.

Мне стало её жалко.

— Хорошо, — ответила я. — Я постараюсь.

Перед выпиской ко мне ещё раз заглянул Виталий Васильевич. Задал несколько знакомых вопросов, убедился, что умирать я по-прежнему не собираюсь, напомнил о следующей встрече и велел не геройствовать.

Когда мы вышли на улицу, Маша достала тот самый маленький плоский предмет, который постоянно носила с собой, несколько раз коснулась пальцем светящейся поверхности и сказала:

— Машина приедет через четыре минуты.

— Что такое машина?

— Машина — это вот.

Она показала на проезжавший мимо безлошадный экипаж. Я уже видела их из больничного окна, но с высоты и на расстоянии они меньше впечатляли.

Я уставилась на дорогу. По ней один за другим двигались тяжёлые металлические экипажи самых разных форм и размеров. Без лошадей. Без видимых магических контуров. Некоторые останавливались, другие трогались с места, третьи проносились мимо с такой скоростью, что я невольно провожала их взглядом.

Один из экипажей остановился перед нами. Маша посмотрела на светящийся предмет в руке, потом на машину.

— Наша.

Она открыла дверь. Я села внутрь. Сиденье оказалось удобным. Дверь закрылась с довольно громким щелчком.

Маша обвила себя широкой лентой и потянулась ко мне.

— Давай.

— Что?

— Ремень.

Через минуту выяснилось, что местные экипажи заранее предполагали возможность столкновения и поэтому пассажиры должны были привязывать себя к сиденьям.

Это немного уменьшило моё восхищение четырёхколёсными монстрами.

Машина поехала. Первые несколько минут я молчала и наблюдала за сменявшимися за окном пейзажами. Не потому, что не было вопросов. Наоборот, их было слишком много.

Дома поднимались на невероятную высоту. Экипажи двигались несколькими потоками одновременно. Между ними иногда проходили люди. Над дорогой висели непонятные таблички с рисунками, вдоль неё виднелись витрины, надписи.

Я подумала, что, если бы не слабость, то сейчас уже, вероятно, была бы потрясена.

Через некоторое время заметила закономерность. Впереди зажёгся красный огонь. Все машины остановились. По другой дороге движение началось. Потом красный огонь сменился зелёным, и машины на другой дороге остановились. Я отследила смену цветов ещё пару раз.