А швед, он же финн, обещает приехать уже лет пять. Когда-то он мне написал, что купил мою книгу новелл в Стокгольме, куда ездил к друзьям, рассказал, что учился в Москве на инженера, спросил, люблю ли я осень или предпочитаю лето, и незаметно за разговорами прошло пять лет. Или семь. Время ведь летит так быстро. Оглянешься – только что тебе казалось, что ты стара, потому что завтра тебе исполняется сорок и, конечно, сорок никто не празднует, именно потому, что это сорок, это наступившая старость. Все девочки боятся этой границы. За ней начинается другая жизнь – сначала баба ягодка опять, или не ягодка, как получится… а потом… И вообще это верная примета – отпразднуешь сорок, долго не проживешь. Хотя зачем жить, когда ты уже не молод? – думаешь ты в тридцать девять. А спустя десять лет ты объясняешь себе, что самая круглая дата в твоей жизни (до ста доживают только бодрые полумифические женщины из далеких-далеких морских стран и с высоких-высоких гор) – это еще не старость. Потому что неожиданно еще может стукнуть сердце тревожно и радостно, когда тебе напишет кто-то из прошлой – молодой, юной, детской жизни, тот, кто когда-то был молод и весел, у кого искрились глаза, с кем хотелось долго-долго идти за ручку, под ручку, в обнимку далеко-далеко, и чтобы это не кончалось, но этого просто не было. А вдруг будет сейчас…
– Мам, у тебя сегодня урожай! Просто обострение какое-то, вроде до весны еще далеко!
– Что?
– Да опять пишет этот уродец!
– «Швед»?
– Да ладно, швед – милашка, одуванчик, европеец! Пусть приезжает, расскажет в лицах, как живется им при социализме и почему они вешаются так часто! Нет, другой… Зачем ты с ним вообще поддерживаешь отношения? Скучно? Книжку почитай лучше!
– Дочка, я столько книжек в своей жизни прочитала, мне это не помогло.
– Мам, ты не счастлива?
– Я счастлива. Просто…
Как сказать любимейшей дочке, что не надо читать все мои сообщения? Да и почему, собственно, не надо? Ведь это так весело – вместе смеяться над тем, что мои поклонники смешны, дряхлы, теряют разум быстрее, чем свою мужскую силу и привлекательность (у кого она была), над старостью вообще смеяться весело, а не смеяться нельзя, потому что кто же не боится ее, навязчивой подружки, приходящей лишь к тем, кому удалось дожить до встречи с ней. Остальные пока просто смеются, втайне надеясь на встречу – когда-нибудь, не завтра. И что она явится им в ином обличье – не безобразном, не больном, не дряхлом. А вполне себе прекрасном. Ну бывает же так! У китайцев, проводящих по восемь часов в день на тренировочных площадках, у японцев, питающихся морскими водорослями, у рокфеллеров, меняющих сердца и почки, как картриджи у принтера – р-раз – и ты снова молод и готов влюбляться, жениться, управлять миром.
– Мам!.. Так что ему ответить?
– Ты же не отвечаешь тем, кто тебе совсем неинтересен.
– Ваше поколение не понимает такого языка. Вам нужны ответы.
– Это правда. Кому именно ответить?
– Да однокласснику твоему.
– Он из параллельного.
– Ну из параллельного, всё равно уродец!
Ревность выросла вместе с моей дочкой. Сыновья родились очень рано, быстро выросли, старший Антон сразу ушел – к другим женщинам, в другую жизнь, в свои правила, в свою реальность. Когда Антоша приходит, он рассказывает мне, как жить, как общаться с людьми, привозит подарки, еду, он боится, что я недоедаю, он покупает мне билеты на самолет и поезд, чтобы я ездила по свету и получала впечатления, обижается, что я никуда не хочу ездить и сижу на старой даче с котами, розами и старыми соседями, у которых тоже выросли дети, те самые, с которыми когда-то дрался и гонял на великах мой самый уверенный в мире сын. Я же хотела, чтобы он стал уверенным в себе, твердо стоял на обеих ногах, чтобы его любили женщины, чтобы он занимался хорошим делом и получал за это достойную зарплату. Всё получилось. Немножко не так, как мне хотелось, «во втором чтении, с поправками», но получилось. Почему же мне иногда так обидно?
Второй сын – это второй сын, младшенький, когда-то он был всегда маленьким, всегда самым несчастным – он не хотел есть ничего и никогда и долго-долго был такой худой, что плакали даже чужие, глядя на него. Потом мы нашли причину – загадочную скарлатинозную лихорадку, которая трепала Лёшу каждую весну и не давала ему нормально расти остальное время года, быстро с ней справились с помощью врачей Морозовской больницы, изругавших нас, за то, что мы столько лет мучили ребенка, не понимая, как и отчего его лечить, и сразу не привезли к ним. Лёша стал есть, ему подарили на радостях первый компьютер, Лёша обнаружил, что есть потрясающий, совсем другой мир, с другими законами и без людей, и тут как раз вскоре родилась Поля, и она стала младшей, любимой, балованной, потому что не баловать детей у меня не хватало сил, слишком сильно я их любила и люблю. Ума хватало, чтобы понимать, что баловать детей не надо. А воли – нет.
Поля, когда подросла, пошла ходить по свету – старшие братья же пошли, и она тоже, вслед за ними. Чуть-чуть походила – год поучилась в Питере, очень хотела учиться именно там, именно у определенного мастера, хотела стать мультипликатором, и вернулась домой, ко мне, еще совсем юная и полная надежд, мир не успел ее разочаровать. Просто дома теплее, светлее и вкуснее. И на мультипликатора она теперь с удовольствием учится в Москве, у того же мастера, который успевает преподавать и в прекрасном Питере, где можно сесть на электричку и через полчаса выйти на берегу моря, погулять и приехать обратно, в сумрачный, величественный, дождливый город, прекрасный в любую погоду, и в нашей распухающей от строек и гостей, приезжающих, чтобы остаться, но по-прежнему любимой нами всеми Москве.
У моей Полюшки огромное доброе сердце, ей, наверное, надо родить семь или девять детей, по меркам девятнадцатого века уже как бы не поздно начинать рожать, Поле уже двадцать один год, а по нашим меркам – рано, сама еще ребенок. Так что моя дочка пока воспитывает меня и котов. У моих детей слишком большая разница в возрасте, поэтому им трудно дружить. Так я себе объясняю, чтобы не очень расстраиваться, что они такие разные, как будто родились и росли в разных семьях. А может, так оно и есть. Наша семья была уже другой, когда малютка Поля побежала по этой земле, только я об этом еще не знала.
– Почему тебе кажется, что Петя уродец? – Я с любовью смотрела на симпатичную, маленькую, веселую Полю, сосредоточенно изучающую дату на каком-то лекарстве – Поля время от времени совершает рейды по домашним закоулкам с единственной целью – найти то, что можно выбросить, чтобы однажды вещи не стали главными хозяевами нашего дома и не сказали нам: «Увы, а вот для вас здесь места больше нет!»
– Почему-почему… – Поля засмеялась. – А ты видела, как он выглядит?
– Нормально. Он… м-м-м… улыбчивый.
– Мам, он алкаш!
– С чего ты взяла?
Дочка фыркнула.
– Да морда у него такая… Ну, пожалуйста, это твое дело. Можешь общаться с кем хочешь, даже с алкашами. Если тебе себя не жалко. Улыбчивый… Он мозги все пропил, поэтому улыбается!
– У него прекрасное образование, он знает редкие языки…
– И ты что, пойдешь с ним в ресторан? Он там тебе будет меню переводить на суахили? Имя, главное, у него такое… «Петя»!.. Лучше шведу нормально ответь!
– А что, Петя зовет меня в ресторан?
– Да. В забегаловку, в пивнушку.
– С чего это?
– А куда он может еще позвать?
– Он интеллигентный человек… Кажется… Мне кажется, он из семьи военных…
– Ага! Ты меня как учила? Кажется – креститься надо! Кому он нужен с такой мордой и таким пузом! Какая разница, кем были его родители?
– У него мама жива еще… Мы еще не такие старые, Полюшка…
– Мам, ты не старая! А он…
– Он из параллельного, напоминаю. И ты всё немного… м-м-м… передергиваешь… насчет морды и…
– Короче, пожалей себя! У тебя что, слишком много времени? Смотреть на него!.. – Полюшка показала и пузо, и морду, поскакала по комнате, смеясь, прискакала ко мне, обняла и подытожила: – Жизнь проходит!
