– И правда. Моя почти прошла.

– Мам! – Прекрасные глаза Поли мгновенно наполнились слезами. Моя дочь – настоящий художник, тонко чувствующий, трепетный, сентиментальный. – Не заводи!

– Так это ты завела, дорогая моя.

– Мам, вот, знаешь, одна женщина вышла замуж за девяностолетнего олигарха, а ей уже шестьдесят четыре, кажется. Или шестьдесят шесть.

– У тебя есть для меня на примете олигарх?

Поля обняла меня:

– Главное, чтобы симпатичный, а не чтобы олигарх, мам! Сколько тебя учить!

Моя дочь удивительно равнодушна к деньгам и крайне пристрастна к форме – ей не нравятся толстые, обрюзгшие, лысоватые, кривоватые, а также тощие, сутулые, рябые, носатые, губошлепы, обладатели неряшливых бород, клочковатой растительности на лице или аккуратных напомаженных усиков, придающих любому мужчине вид метрдотеля из фильмов шестидесятых годов прошлого века… И объяснить вовремя, что форма не главное, я не смогла. Потому что сама знаю, что это не так. Мне тоже не нравятся несовершенные внешне мужчины. А совершенного я встретила только одного, но он однажды ушел ближе к вечеру и не вернулся.

– Мам, пишет Лёша, он приедет с семьей в воскресенье. Давай скажем, что мы заболели? Я вторые выходные его Лизу просто не выдержу. Да еще ее детей… А Лёша инфекции не боится, если скажем, что у нас вирус, то приедет один, хотя бы нормально поболтаем.

– Они на мой день рождения собираются, Поля.

– У тебя дэрэ в пятницу!

– Но праздновать семьей будем в воскресенье.

– Приятно, что я узнаю об этом последней! – Поля поджала губы. – А я думала, мы с тобой пойдем в китайский ресторан, закажем хоукоу…

– Это когда по кругу перед тобой едут все продукты – осьминоги, цветная капуста, мидии, говядина, сельдерей, лук, дыня, креветки, а ты их ловишь и варишь тут же на столе?

Поля захохотала:

– Нет! Куда они едут? Ничего никуда не едет, аккуратно лежит, мелко нарезанное, ждет, пока ты его сваришь.

– В одном и том же бульоне.

– Да!!! Это ооооочень вкусно, мам! Тебе понравится!

– В пятницу пойдем. А в воскресенье пусть Лёша и Антон приедут.

– Но без Лизиных детей, да?

Я промолчала. Иногда надо давать возможность детям решать за тебя, если они уже выросли и придумали себе свои правила жизни, отличные от тех, которые ты пыталась им привить. Я не учила врать, но мои дети врут отлично – себе, мне, другим, и мир принимает их вранье. Потому что это мы считаем, что врать плохо, а, например, хитрость и умение ловко и к месту врать у китайцев считается добродетелью. Хитрость как ловкость. Умение врать как способ выжить. Ведь если ты ловко не перепрыгнешь лужу, ты испачкаешь ботинки и промочишь ноги. Если ты ловко не спрячешься от хищника, он тебя разорвет. Если ты ловко не соорудишь себе укрытие от проливного дождя или урагана, тебя зальет, забросает ветками, камнями, песком… Этому я учусь, глядя на своих китайских студентов, которых с каждым годом становится всё больше – один, три, четверть группы, почти вся группа китайцев…

С годами я поняла, что не проживешь, говоря правду в глаза всем, в том числе себе. Как сказать Лёше, что у меня болит сердце от того, что он живет с женщиной и с двумя чужими детьми, что я их совсем не люблю, что я еще не бабушка – не по возрасту даже, а по мироощущению? Возможно, бабушка появляется в тот момент, когда у твоего детеныша рождается свой собственный ребенок. Или не появляется, например, моя собственная бабушка просила не называть ее бабушкой, слишком рано у нее появились внуки. И я маленькая долго думала, как же ее называть, и стала называть ее бабочкой. Если не бабушка, так бабочка. Бабушка удивилась, она-то думала, что я буду называть ее просто Глафирой, по имени, но мое название ей понравилось – бабушка одевалась ярко, была легкой на подъем, веселой и привлекала красотой и нарядами мотыльков. Чем не бабочка?

А у меня трое взрослых детей и – ни одного внука. Если бы Поля не жила со мной, я бы завела собаку или двух, чтобы о ком-то заботиться, раз дети выросли, а внуков нет. Но у меня есть Поля, у Поли есть кошка, наша общая подружка, и у кошки, тоже, к сожалению, нет котят, потому что мы, всемогущие, почти как боги, лишили ее этой возможности.

– Ма-ам! Что ответить Лёше?

– Ну соври… Хотя нехорошо это.

– Нехорошо нам весь дом разбомбить, как они разбомбили в прошлый раз. Я права?

– Права.

Два мальчика, два приемных сына моего собственного младшего сына, могут привести дом в ненормальное состояние. Любимая женщина моего сына старше его на семь лет, наверное, это здорово, наверное, она немножко им руководит, немножко подавляет. И что? Если он живет с ней уже не первый год, значит, ему это нужно. Значит, ему не хватало этого в его свободной жизни.

Лёша в детстве был послушным и податливым, его легко было развернуть и заставить пойти в другую сторону, что часто и делал старший брат Антон. Разница в два с половиной года была сильно ощутима только лет до десяти, но Антон, совсем другой по природе, привык командовать младшим братом. Мы с их отцом пытались предоставлять сыновьям как можно больше свободы, нам по молодости казалось, что это самое лучшее и гуманное воспитание. Хотят сидеть на полу и стучать весь вечер машинкой или кубиком об пол – пусть стучат. Хотят бегать и орать – пусть орут. Хотят драться – пусть дерутся.

Антону это помогало расти уверенным, целеустремленным и самодостаточным – наверное. А младший Лёша терялся, часто не знал, что делать, попадал под влияние. Правильно выбранная профессия очень помогла. Лёша пишет программы, и всегда имеет дело с уникальной субстанцией – искусственным разумом, который в чем-то умнее, может то, что никогда не сможет Лёша, а в чем-то глупее. И Лёша погружается в иной мир, где другой язык, другие законы, и там он сильнее всех. А в обычной жизни за него всё решает Лиза, и Лёше так комфортно. Хочет ли Лёша иметь своих детей, он не знает. Наверное, хочет, но сам этого еще не понял.

Даже не знаю, что лучше. Один сын так и не вырос, приходит ко мне, садится рядом, и иногда мне кажется, что годы не прошли. Зато Антон временами относится ко мне, как к старшей сестре, которая с годами потеряла способность сама принимать решения, и он пытается принимать их за меня.

Мне часто хочется сказать: «Как ты можешь знать, куда мне ехать летом – в Карелию или в Кисловодск? Зачем ты мне сам купил билет? А если я вообще никуда не хочу больше ехать? Мне и так хорошо». Но я так не говорю, потому что хочу, чтобы мой сын чувствовал себя сильным и добрым. Вот он увидел прошлой зимой рекламу санатория в Кисловодске, вспомнил, что три года назад после легочной болезни я долго жаловалась на сердце, и купил мне путевку в санаторий. А я не поехала, потому что не люблю летать на самолетах. Полечу, когда пойму, что могу так никогда и не увидеть Алтай, не погулять по Кисловодску, не съездить на Ленские столбы, не постоять на берегу океана на Дальнем Востоке. Потому что кто-то когда-то отмерил нам такой короткий срок на земле, что всё не успеть, можно даже не стараться.

– Мам, очень грустная история получается. Я прочитала семь страниц. Ты же еще не очень много дальше написала?

– Нет.

– А давай, она лучше будет клоуном? Клоунессой! А? Давай?

– Поля, ну что за ерунда… И не в профессии дело.

– А в чем? Клоуны все веселые!

– Хорошо, я подумаю. Клоуны в жизни бывают грустные, кстати, а ты еще маленькая и глупая. Мне всё равно статью надо заканчивать. И только потом я вернусь к рассказу. На кафедре уже теребят, сборник выходит скоро, а у меня конь не валялся.

– Мам, скажи, я на него совсем не похожа?

Я с сомнением взглянула на Полю. Я ведь правильно поняла, о чем она спрашивает?

– Ну, как сказать…

– Как есть! Не по-хо-жа!

– Почему ты сейчас вдруг об этом спросила?

– Не знаю. Ты же всегда учила меня не быть овцой.

– И?..

– Ничего.

Поля хотела что-то важное сказать, но не стала. Возможно, ей кажется, что я веду себя, как овца, но постеснялась, это слишком. Еще годик-другой она подождет, наверное, прежде чем мне это сказать.