Неподалеку, возле корней вывернутого дерева, суетились Петька с Акимом, пытаясь выманить спрятавшуюся в яме трофейную овчарку. Собака жалась к земле, недоверчиво скалилась, но носом водила жадно — пацаны на длинной палке совали ей размоченный в похлебке сухарь.

— Давай Фрицем назовем! — пискляво горячился Петька. — Вон скалится как злобно!

— Дурак ты, Петька, — авторитетно осадил его Аким, всем своим видом показывая, кто тут главный. — Какой он Фриц? Он теперь наш, партизанский. Значит, имя должно быть правильное. Будет Абрек!

— Скажешь тоже — Абрек! — фыркнул Петька. — Не подходит ему Абрек, это тоже не нашенское какое-то.

— Давай тогда лучше Буран! Или Дозор! — воскликнул Аким. — Смотри, ухи как торчат. Иди сюда, Дозор, не бойся…

Я про себя усмехнулся. Спорят, имя геройское кобелю подбирают. Невдомек пацанам, что грозная немецкая овчарка — сука, да еще и брюхатая. Но вмешиваться и портить им радость я не стал. Смотрел на их возню, и на душе становилось как-то щемяще тепло. Вокруг кровь, смерть, мы каждый день по лезвию ножа ходим, а они… всё равно остаются детьми. Спорят вот, собаку приручают. Пусть хоть капля нормальной, мирной жизни будет у них посреди всего этого лесного ада.

Краем глаза я уловил движение на другой стороне поляны. Лебедевский особист, сухопарый и по-хищному собранный, уводил куда-то в глубь чащи того самого поляка-перебежчика. Белый стоял у своей землянки и внимательно, тяжело провожал их взглядом. Значит, началось. Сейчас ляха будут колоть всерьез.

Вдруг полог санитарной землянки откинулся, выпустив наружу тусклый желтый свет коптилки. Наружу вышла Марыся. Она вытерла руки о кусок серой ткани, устало окинула поляну взглядом и, заметив меня, молча кивнула. Подманила глазами, мол, давай, твоя очередь.

Я бережно пристроил котелок с недоеденной похлебкой на поваленное бревно, ухватил костыль и, хромая, почти бегом направился к ней.

В землянке пахло кровью, кипяченым тряпьем и хвоей. Я сразу же нашел ее взглядом. Лиза лежала на топчане из елового лапника, укрытая чьей-то шинелью. Бледная, как мел, с испариной на лбу, но сейчас дышала ровно. И это ее спокойное, размеренное дыхание подействовало на меня лучше любого лекарства — отлегло от сердца, словно тяжелый камень свалился с души.

Марыся усадила меня на чурбак. Я, кривясь от боли, стянул штаны, обнажая наспех перетянутое бедро, и она принялась разматывать пропитавшуюся кровью повязку, сурово предупредив, чтобы я не дергался. Было дьявольски больно, когда она промывала рану и накладывала швы, но я старался не обращать на это внимания. Я смотрел только на Лизу.

Вдруг ее ресницы дрогнули. Она медленно открыла глаза, с трудом сфокусировала взгляд на мне. И на ее бескровных губах появилась слабая, едва заметная улыбка. Я подался вперед, забыв про зашиваемую ногу, да так резко, что Марыся сердито цыкнула на меня.

— Ты как? — только и смог выдохнуть я.

Лиза чуть повернула голову. Голос у нее был тихий, шелестящий, словно ветер в сухой траве:

— Мне сон снился… Будто мы в Ленинграде. Лето, солнце светит, птицы поют, и мы гуляем по Летнему саду. Жарко так. И мы едим мороженое… знаешь, такое, в вафельных стаканчиках, с кремовой розочкой наверху.

Она перевела дыхание, сил говорить у нее было совсем мало.

— А потом… потом я познакомила тебя со своими. С братом, с мамой… и с папой.

Я осторожно протянул руку и накрыл ее тонкие, холодные пальцы своими.

— Мы обязательно там погуляем, — твердо сказал я, глядя ей прямо в глаза. — Вот выгоним эту мразоту с нашей земли, приедем в Ленинград, и я угощу тебя самым вкусным мороженым. Каким только захочешь. Три порции сразу возьмем.

Она слабо сжала мои пальцы в ответ и, закрыв глаза, кажется, снова провалилась в спасительный, лечебный сон. Но улыбка так и осталась на ее лице. А у меня в этот миг на душе окончательно отлегло.

— Всё, командир, готово, — негромко сказала Марыся, завязывая узел на свежем бинте. — Жить будешь. Главное — грязь не занеси. Иди. Ей спать надо, а тебе тем более.

Когда я выбрался наружу, лагерь уже окончательно погрузился во мрак. Где-то в стороне у штабной землянки я заметил силуэт особиста, направляющегося к Белому. Не с официальным докладом, конечно — у безопасников своя вертикаль и свое начальство, тот же Лебедев, — но ввести командира отряда в курс дела и поделиться тем, что удалось вытрясти из ляха на допросе, он был должен.

Впрочем, мысли об особистах, перебежчиках и планах на завтра вдруг разом выветрились из головы. А дел предстояло невпроворот: нужно было обустраивать партизанскую зону, налаживать нормальный быт, вылавливать предателей и ненадежных, да и Филиппку этому следовало устроить серьезную проверку… Но всё это завтра. Всё только завтра.

Тело вдруг налилось неподъемной тяжестью, суставы заныли, а перед глазами поплыли мутные круги. Адреналин, гнавший меня вперед весь этот бесконечный день, окончательно выгорел. Я понял: если немедленно не найду куда приткнуться, то просто рухну носом в мох прямо здесь, на тропинке.

Опираясь на костыль, я медленно побрел в темноту, высматривая свободное место для ночлега. Возле раскидистого куста заметил Грома. Пес приподнял лобастую голову и негромко стукнул хвостом по земле, будто подзывая к себе — мол, иди сюда, тут удобно. Неподалеку от него, свернувшись калачиком, уже мирно спала овчарка. Я с трудом опустился рядом с собаками на настеленный лапник, осторожно вытянул гудящую ногу и, едва закрыв глаза, мгновенно провалился в темную, без сновидений, пустоту.

Партизанская зона

8 июня 1942 года

Утро выдалось по-летнему парным. Густой, белесый туман плотно укутал наш остров среди болот. Лагерь только-только начал неохотно просыпаться: зашуршал лапник, послышался глухой, надсадный кашель, негромкий говор.

Я с трудом поднялся, морщась от прострелившей бедро боли, нащупал костыль и первым делом направился к санитарной землянке. У входа меня встретила Марыська. Под глазами фельдшера залегли глубокие темные тени, при этом взгляд был спокойным и лишь слегка уставшим.

— Спит она, — тихо, предупреждая мой вопрос, сказала Марыська. — Жар к утру спал. Выживет твоя девчонка, молодой организм свое берет. Но крови много потеряла, слабая совсем. Не суйся туда пока, пусть отдыхает.

Я шумно выдохнул, чувствуя, как невидимые тиски, сжимавшие грудь со вчерашнего дня, наконец-то разжались. Она выживет. А как иначе? А иначе быть не может.

Кивнув Марыське с благодарностью, я развернулся, окинув взглядом лагерь. Несмотря на ранение, отсиживаться я, конечно же, не собирался. Нужно было срочно занять руки и голову работой. Тем более что нам предстояло не просто вырыть ямы в земле, а с нуля наладить быт огромной толпы людей в невыносимых условиях так, чтобы нас не выкосили болезни и первый же немецкий рейд. И тут мой опыт из будущего мог спасти не одну жизнь.

Я нашел Белого у недостроенного штабного шалаша. Командир хмуро изучал развернутую на пне карту, прихлебывая варево из помятой, закопченной жестяной кружки — судя по запаху, заварили еловую хвою с брусничным листом. Неподалеку особист вполголоса, напряженно диктовал текст радисту, склонившемуся над передатчиком, — судя по всему, готовили шифровку своему начальству.

— Товарищ командир, разговор есть, — я подошел, шаркнув костылем по сырой земле.

Белый поднял на меня воспаленные глаза, коротко кивнул:

— Садись, Степан. В ногах правды нет. Кстати, что там с твоей ногой?

— Терпимо, — отмахнулся я. — Видел, особист вчера к тебе заходил. Какие новости? Поверил поляку насчет батальона?

Командир отставил кружку и понизил голос:

— Поверил. Лях не врет, похоже. Твоя правда, расклад подтверждается: целый батальон шуцманов из неблагонадежных готов к нам с оружием уйти. Офицерье тамошнее ищет выход на партизан. Операция предстоит серьезная.