Торжествующая улыбка так и застыла на его лице, сменившись маской немого удивления. Изо рта толчком хлынула темная кровь. Он булькнул пробитыми легкими, тяжело обмяк и всей массой рухнул прямо на меня.

Повисла тишина, в которой на несколько долгих секунд остался только монотонный шум бьющего с небес ливня. Немец лежал на мне, намертво придавив к земле. Я чувствовал, как его грудь судорожно вздымается. Прямо над моим ухом раздавался клокочущий хрип — он сопел, пузыря кровью, пытаясь сделать вдох, цепляясь за ускользающую жизнь. Его горячая кровь заливала мне шею, смешиваясь с ледяной водой.

Он слабо дернулся раз, другой… А после застыл. Хрип оборвался. Пальцы, судорожно сжимавшие мою форму, безвольно разжались. Ливень безжалостно хлестал по нам обоим, заливая его остекленевшее лицо, смывая с меня липкую грязь и чужую кровь.

Я лежал под ним, задыхаясь от тяжести мертвого тела. Из последних сил я уперся в его плечо и с нечеловеческим трудом спихнул с себя тяжелый труп врага в грязь.

Тяжелые капли били по лицу. Я уперся дрожащими руками в скользкую глину, напрягся, пытаясь приподняться, но руки предательски подогнулись. Мышцы окончательно отказали. Тело больше мне не принадлежало. Рядом неподвижным кулем лежал мертвый немец, а я так и остался в луже, с кристальной ясностью понимая, что сил нет даже на то, чтобы просто перевернуться. Шум проливного дождя начал стремительно отдаляться, превращаясь в глухой, невнятный шепот. Мир перед глазами сузился до одной тусклой точки, и я бесконтрольно провалился в густую, непроглядную бездну тьмы.

Жлобинский район

4 июня 1942 года

Тьма накатывала волнами, то и дело стирая границы реальности. Я лежал на дне оврага, наполовину погруженный в холодную жижу. Совсем рядом темным бесформенным кулем распластался мертвый егерь. Его пустые, остекленевшие глаза бессмысленно пялились в серое небо, а перекошенное, залитое грязью лицо застыло жуткой белой маской. Ливень начал выдыхаться и почти стих, и теперь с голых ветвей капала мерзкая, назойливая морось. Капли скатывались по лицу и затекали за ворот.

Холода я почти не чувствовал, тело выстывало изнутри. А вот нога… Рана в простреленном бедре сначала жгла так, словно в мясо забили раскаленный гвоздь, а теперь боль превратилась в глухую, тяжелую пульсацию. Это было хуже всего. Я слишком долго воевал и знал, что это значит. Кровь уходила вместе с каждым ударом сердца, растекаясь по глине ржавым пятном, которое вода безжалостно размывала.

Я попытался сжать кулак, вцепиться в раскисшую землю, чтобы хоть как-то удержаться в этом мире. Пальцы лишь слабо дернулись, но отчаянная злость и прирожденное упрямство оказались сильнее слабости. «Хрен вам, — мысленно прорычал я, выплевывая натекшую на губы грязную воду. — Не дождетесь».

Превозмогая подкатывающую тошноту и звон в ушах, я заставил себя приподняться на локтях. С трудом унимая дрожь, я потянулся левой рукой к бедру и нащупал насквозь пропитанную ткань штанов. По привычке сунулся к поясу и тут же вспомнил: ножа нет. Единственный клинок торчал в груди лежащего рядом егеря. Потянуться за ним — значит сместить центр тяжести и растревожить простреленную ногу, а от одной мысли об этом темнело в глазах. Выругавшись, я вцепился пальцами прямо в пулевую прореху и из последних сил рванул, раздирая мокрую ткань штанов.

Матерясь сквозь стиснутые зубы, я осторожно ощупал бедро вокруг пулевого отверстия. Спереди рваная рана, а сзади… Ладонь наткнулась на пропитанную горячей влагой ткань на задней стороне ноги. Пуля прошла навылет. Повезло. Кость вроде цела, иначе нога висела бы безжизненным обрубком, и я бы уже сдох от болевого шока. Но что там задето внутри? Вена? Артерия? Кровь выталкивалась наружу частыми толчками, и времени на раздумья не оставалось. Придется терпеть.

Сцепив зубы, я тяжело перевалился на бок, преодолевая слепящие вспышки боли, и потянулся к мёртвому егерю. Добравшись до него, выдернул нож из его груди. Лихорадочно обшарил карманы и поясные подсумки немца в поисках перевязочного пакета и там, как назло, ничего полезного.

Я вцепился зубами в подол своей нательной рубахи и рванул, помогая ножом. Ткань с треском поддалась. Дрожащими руками, задыхаясь от накатывающей дурноты, я скрутил импровизированный жгут и наложил на бедро чуть выше раны. Затянул мертвым узлом, с силой вдавливая скрутку в ногу, лишь бы пережать сосуд и остановить кровь. Только бы не отключиться.

«Лиза…» — мысль вспыхнула в мутнеющем сознании, острая, как осколок. И эта мысль заставила позабыть о пульсирующей боли в бедре. Лиза осталась там, наверху. Тоже раненая, тоже теряющая кровь. Ей нужна была помощь. После всего, что мы прошли вместе, я точно не собирался позволить какой-то овражной грязи перечеркнуть наши шансы на победу и жизнь. К тому же, где-то там ползает второй егерь. Да, он ранен, но что, если эта тварь доберется до них первой? С Лизой сейчас только Аким и Гром. Что может сделать мальчишка против обученного егеря? Пусть отчаянный, обозленный, но всё-таки еще пацан. Гром у нас конечно пес боевой, натасканный, но против огнестрела одних клыков мало. Им не удержать оборону.

Упрямая ярость окончательно вытеснила накатывающую слабость. Я уперся здоровой ногой в раскисшую глину и заставил себя сдвинуться с места. Я не имел права закрывать глаза. Если я здесь сдохну, кто вытащит ее? Кто подстрахует, кто защитит, кто закроет ее собой?

Тьма снова качнулась, надвигаясь со всех сторон. Я вцепился обеими руками в перевязанное бедро, навалившись на рану всем весом, чтобы усилить давление. Боль давила, заставляя дышать через раз.

Но сознание то и дело уплывало. Мир сузился до монотонного гула ветра в мокрых кронах деревьев. На какое-то время я все-таки провалился в вязкое небытие, потеряв связь с телом, но резкая пульсация в ноге заставила судорожно вынырнуть обратно в стылую реальность оврага.

А потом сквозь этот шум пробился звук. Сначала едва различимый треск сломанной ветки наверху сменился царапающим скрежетом. Я напрягся, ожидая в любую секунду увидеть на краю оврага серый силуэт егеря.

Но это скребли когти, отчаянно цепляясь за скользкий склон. Послышалось надсадное дыхание, а затем звук сползающего по раскисшей глине тела и тихий скулеж.

Гром.

Он вынырнул из серой пелены мороси, тяжело, с размаху скатился на дно оврага и тут же бросился ко мне. Шерсть у него слиплась от грязи, а на боку зияла рваная, кровоточащая рана, видимо от клыков овчарки. Пес ткнулся мокрым носом мне в шею и настойчиво пихнул мордой в плечо. Он суетился, тыкался носом мне в лицо, пытаясь меня растормошить и заставить реагировать. Тонко, на одной ноте он скулил, требуя, чтобы я открыл глаза и поднимался. Я очень хотел ему ответить, но не смог.

Следом накатило резкое, отрезвляющее осознание. Гром был здесь один. Почему он бросил их? Умный пес никогда бы не ушел просто так. Немцы? Они вышли на лежку? Овчарка привела их? Аким убит? Лиза?.. От этих мыслей всё внутри болезненно сжалось. Я дернулся, попытался отстранить пса и прохрипеть: «Назад! Ищи их! Защищай Акима и Лизу!», но тело не слушалось, окончательно превратившись в чужую мертвую тяжесть. Из горла вырвался лишь глухой сип.

Всё, что я смог — лишь бессильно прикрыть глаза. Я уже не видел, только слышал и чувствовал, как Гром суетится, топчется по глине, скулит всё громче. Он снова попытался поддеть носом мое плечо, заставляя подняться, а потом вдруг резко замер. Он понял. Собаки на войне чувствуют такие вещи сразу: я сам уже не встану.

Возня прекратилась. Я лишь почувствовал, как он шумно втянул носом воздух над моим лицом, а затем резко развернулся. Его когти с остервенением рванули по скользкой глине — пес начал карабкаться вверх по склону оврага. Я слышал, как он проломился сквозь кусты. Я уже догадался: он бежал за помощью, искать наших, но мне от этого не было легче. Удушающая тревога за Акима и Лизу рвала душу на части сильнее любой раны.