Окружающий шум начал стремительно отдаляться. Я проваливался в густую, непроглядную бездну с одной-единственной, сжигающей изнутри мыслью, которая пульсировала в висках громче затихающего сердца: только бы они были живы.

Сколько меня не было? Возможно минуты? Или часы? В этой черной пустоте времени не существовало.

Возвращение было грубым. Меня выдернуло из небытия от того, что чьи-то сильные, жесткие руки ухватили за плечи и рывком куда-то перетащили. Острой вспышкой отозвалась боль в бедре и ребрах. Я судорожно вздохнул, и в нос вместе с запахом сырой глины и собственной крови ударил едкий, знакомый дух махорки и запах мокрой собачьей шерсти.

Я открыл глаза и понял, что лежу на самодельных волокушах. Надо мной раскинулось прояснившееся, но уже почти потемневшее небо — догорал закат, стремительно сменяясь сумерками. А потом его заслонило перемазанное грязью, встревоженное лицо Игната. С козырька его кепки мне на щеку капала вода.

— Ну давай… мать твою, командир! Глаза не закрывай! Слышишь меня⁈ Очнись!

Он жестко похлопал меня по щекам. Его голос дрожал — то ли от злости, то ли от нахлынувшего адреналина.

Рядом, обдавая ухо горячим, рваным дыханием, топтался Гром. Он скулил, коротко и нервно, тычась прохладным мокрым носом мне в шею, словно проверяя, не остыл ли я.

Я попытался разлепить губы, но вместо слов выдавил только сиплый стон.

— Живы, дыхае, — раздался сбоку глухой, скрипучий голос деда Макара. Старик уже стоял на коленях в раскисшей жиже, осторожно ощупывая мою ногу. — Цяжки, але живы. Гляди, сам перемотался. Молодец, командир, силы ж нашел… Але шмат крови сышло, ледзь не вытек увесь. Ану, Игнат, давай сюда аптеку, поверх намотаем, туже затянуть надо.

Пальцы Игната крепко перехватили мою ногу, фиксируя ее. Боль полыхнула перед глазами вспышкой, выгибая спину дугой. Я зарычал сквозь сжатые зубы.

— Терпи, командир, терпи! — зачастил Игнат, наваливаясь на меня всем весом, пока дед Макар сноровисто орудовал бинтами. — Мы по лесу шли, в лагерь уже возвращались, а этот черт лохматый, Гром наш, как выскочит из кустов! Весь в кровище, воет жутко, за подошвы рвет, за ногу тянет! Чуть не пристрелили с перепугу. Поняли, что беда, рванули за ним…

Слова доходили как сквозь вату. Боль прочистила сознание, но в голове билась только одна мысль. Я схватил Игната за мокрый рукав непослушными пальцами.

— Лиза… — хрипло выдохнул я. — Лиза где?.. Она там, с Акимом…

Игнат переглянулся с Макаром, затем посмотрел на меня и подбадривающе усмехнулся:

— Успокойся, командир. Живы они.

— Нашли мы их, командир. Аккурат по дороге сюда, на лежке. Пацан твой отчаянный, с ножом на нас кинулся, еле успокоили. Живая твоя Лиза. Крови, правда, потеряла, да в горячке, но живая. Мартын с хлопцами их уже в лагерь вернули.

Тяжелая тревога, давившая на грудь, мгновенно отлегла. Я жадно и облегченно глотнул холодный воздух полной грудью. Они живы. Гром не сбежал. Он нашел отряд. Вывел их на Лизу, а потом притащил сюда. Я слабо шевельнул рукой и нащупал жесткую шерсть: пес лежал вплотную ко мне, согревая горячим боком. Я бессильно зарылся пальцами в его густой загривок, чувствуя невероятную нежность и признательность к этому верному зверю. «Спасибо, братец», — одними губами прошептал я.

— Егеря… — я с трудом скосил глаза на лежащего рядом Айдингера. — Там был еще второй, подранок…

— Лиза нам сказала, — мрачно отозвался Игнат, мельком взглянув на труп. — С этим-то все ясно, отвоевался. А вот второго мы пытались выследить. Сбежал твой подранок. Крови накропил прилично, следы в лес уходят, но по темноте мы его уже упустили. Да шут с ним, далеко он в таком виде не утянет.

Дед Макар туго затянул узел повязки на бедре. Я застонал, изо всех сил цепляясь за ускользающее сознание. Отключаться я отчаянно не хотел, но вязкая муть неумолимо затягивала меня в темноту.

Гром подался вперед и шершавым языком лизнул мою сжатую в кулак руку. В его глазах плескалась первобытная, собачья преданность.

— Гром… — едва слышно прошептал я. Пальцы слабо мазнули по его мокрой, слипшейся шерсти на загривке. — Хороший… братец… ты большой молодец.

— Усё, хватить гаварыць, — Макар тяжело поднялся на ноги, пряча финку. Голос старика, обычно глухой и ворчливый, сейчас прозвучал непривычно мягко и по-отечески. — Трымайся, камандзир. Гэты сабака цябе з таго свету выцягнуу, а мы да сваих дацягнем. Бяромся, Игнат. На тры. Раз… два…

Партизаны ухватились за жерди волокуши. Она дернулась и заскользила по земле. Боль снова ударила в голову, но на этот раз я не сопротивлялся надвигающейся темноте. Я уходил в нее, зная, что мы все живы, мы выстояли и победили.

Путь выжег из памяти всё, оставив только рваные, болезненные вспышки. Каждый корень, каждая яма на лесной тропе отдавались в теле так, что я проваливался в темноту, а потом снова выныривал от собственного сдавленного стона.

Сквозь эту мутную, качающуюся пелену я видел бредущего рядом Грома. Он хромал, слизывая кровь со своего разодранного бока, но не отставал ни на шаг. Периодически в лицо мне тыкался его влажный нос — Гром будто деловито и тревожно проверял, дышу ли я. Мой лохматый хранитель, заботливо опекающий и не дающий уйти за черту.

В какой-то момент темнота стала абсолютной.

Запах. Сначала вернулся он. Густой, тяжелый дух прогретой сырой земли, прелой хвои, йода, махорки и кипяченого тряпья.

Я с трудом разлепил веки. Полумрак землянки освещался лишь дрожащим желтым пламенем коптилки, сделанной из гильзы. Я лежал на нарах, на толстом слое сухих веток, укрытый чьей-то жесткой шинелью. Боль никуда не делась, но стала другой — тупой, тягучей. Она больше не разрывала на части, а глухо давила, словно мое тело обложили тяжелой мокрой ватой или пудовыми камнями. Наверное, организм просто перегорел от пережитого шока, истратив все резервы на то, чтобы выжить, и теперь равнодушно экономил оставшиеся крохи сил.

Справа послышался тихий шорох. Я скосил глаза. В крохотной землянке, наспех приспособленной под санчасть, было невероятно тесно от других раненых, лежавших чуть ли не вплотную друг к другу.

На соседних нарах лежала Лиза. Ее плечо и грудь были туго стянуты бинтами, проступившими желтоватыми пятнами сукровицы. Лицо побледнело до синевы, скулы заострились, но грудь мерно вздымалась.

Рядом с ней, примостившись на перевернутом ящике в узком проходе, сидела Зося. Она то и дело клевала носом, устало роняя голову на грудь, но тут же вздрагивала, открывала покрасневшие от бессонницы глаза и тревожно прислушивалась к дыханию раненых. Девушка держалась из последних сил, дежуря у постелей, но свой пост не бросала. На ее коленях лежала стопка чистых, приготовленных для перевязки тряпиц.

— Стёп?.. — звук был больше похож на шелест, чем на голос.

Я с трудом повернул голову. Лиза смотрела на меня. В ее запавших, потемневших глазах плескалась такая бездонная нежность и боль, что у меня перехватило дыхание. В её глазах застыла выматывающая усталость и пронзительное, почти осязаемое облегчение от того, что мы оба дышим.

— Ты живой… — выдохнула она одними губами. В этом слабом слове было столько любви и пережитого страха, что сердце болезненно сжалось.

Я хотел сказать, что на мне заживает все как на собаке, хотел улыбнуться, чтобы хоть как-то ее успокоить, но пересохшее горло свело спазмом. Превозмогая слабость, я чуть свесил с лежанки руку через узкий проход. Лиза, морщась от боли в перевязанном плече, упрямо потянулась навстречу.

Наши пальцы встретились. Ее холодная, дрожащая рука вцепилась в мою ладонь с неожиданной, отчаянной силой. Я крепко стиснул ее пальцы в ответ, боясь отпустить, словно она могла исчезнуть. В этом судорожном пожатии было всё: наш отчаянный страх потерять друг друга, горечь едва не случившейся беды и немое обещание больше никогда не расставаться.

— Командир егерей? — спросила она серьезным, холодным тоном.

— Он мёртв, — хрипло выдавил я, сглатывая сухую горечь и осторожно поглаживая большим пальцем ее холодную кожу. — Отвоевался. Второй сбежал.