— Держится. Вгрызлись в камни, бьются за каждый метр. Но немцы жмут страшно, сбрасывают в море. Долго город не выстоит, если чудо не случится. А чудес, как мы с тобой знаем, не бывает.

Он затянулся еще раз, обжигая пальцы о крошечный окурок.

— Под Ленинградом тоже беда. Вторая ударная армия в глухом котле. Люди в болотах гибнут, жрать нечего, боеприпасов ноль. По сводкам рации — радиограммы оттуда страшные приходят. А что с командармом, Власовым, — вообще неясно. Связи с ним нет, пропал человек в лесах…

При упоминании Власова во мне колыхнулось омерзение, но я взял себя в руки, ничем не выдав знания о том, кем совсем скоро станет этот пока еще прославленный генерал.

Хотелось, конечно, заорать: «Пошлите шифровку в Центр! Найдите этого гада и шлепните при попытке к бегству, пока он не сдался!». Но я болезненно осознавал собственное бессилие. Волховские болота далеко, до генерала мне сейчас не дотянуться при всем желании. А если я прямо здесь начну вещать особисту, что один из любимцев Сталина вот-вот переметнется к немцам и возглавит армию предателей… Меня же первым выведут за землянку и пустят пулю в затылок. За паникерство, за клевету на высшее командование и пораженческие настроения. И будут, по меркам военного времени, абсолютно правы. Откуда простому пацану знать такие вещи? Любые попытки предупредить Лебедева вызовут лишь подозрения в том, что я вражеский провокатор.

Так что, хочешь не хочешь, а придется держать рот на замке.

Повисла тяжелая пауза.

— Добытые вами сведения насчет немецкой радиоигры подтвердились, — нарушил молчание Лебедев. Он поднял на меня взгляд, и в нем промелькнуло что-то похожее на мрачное уважение. — Они действительно готовят генеральное наступление на юг. Рвутся к Волге и на Кавказ, потому что им сейчас позарез нужна бакинская нефть. Ставка уже перебрасывает туда резервы, строят укрепления, так что встречать их будут серьезно. Тот язык и документы пришлись как нельзя кстати.

— Значит, наша задача — оттягивать на себя максимум сил здесь, в тылу, — спокойно ответил я. — Пора объединяться в крупные соединения, мелкими отрядами много не навоюешь. Уверен, в Москве уже должны были взяться за это дело централизованно.

— Верно мыслишь, — особист чуть заметно кивнул и усмехнулся. — При Ставке на днях как раз создали Центральный штаб партизанского движения. Обещают наладить снабжение: будут переправлять самолетами взрывчатку, рации, спецов толковых забрасывать. Но ты же понимаешь — бюрократия. Пока этот маховик раскрутится, пока всё согласуют… А воевать нам надо сегодня.

Он раздраженно затушил крошечный окурок о край стола.

— Союзнички наши тоже пока больше на словах помогают, — продолжил он. — Бумажки подписывают, долгие переговоры ведут. Обещают горы золотые: дадим, говорят, и грузовики, и тушенку, и медикаменты. Только когда это всё до фронта реально доедет — один черт знает. Так что пока воюем своим железом и своей кровью.

Я лишь понимающе кивнул. Ни о ленд-лизе, ни о том, какими реками в итоге потекут сюда эти самые поставки, я, разумеется, вслух упоминать не стал.

Лебедев выпрямился, стряхивая с себя минутное оцепенение, и снова стал тем жестким, собранным особистом, каким я его знал.

— Всё, Степан. Лирику закончили. У нас свой фронт. Бегом на болото. Выживем в этой мясорубке — тогда и лясы точить будем.

Выбравшись из душной землянки, я вдохнул лесной воздух, но легче не стало. Над головой собирались серые, тяжелые тучи — как раз под стать новостям от Лебедева.

Опираясь на костыль, я поспешил обратно к болоту. Нога отзывалась ноющей болью на каждый шаг.

Еще на подходе, за стеной кустарника, я понял: что-то не так. Звук топоров стих. Вместо привычного рабочего гула, громкого дыхания и плеска воды слышалась ругань на повышенных тонах.

Я ускорил шаг, раздвинул ветки и вышел к краю гати.

Работа встала. В серой, торфяной жиже, сбившись в кучу, стояли мобилизованные мужики и бабы. Напротив них, на скользком бревенчатом настиле, застыл молодой, горячий боец из отряда Белого. Лицо у него пошло красными пятнами, а в руках он судорожно сжимал винтовку, направив ствол в грудь здоровенному, крепкому деду из числа беженцев.

Дед стоял по колено в воде. В его узловатых, черных от болотной жижи руках тяжело висел плотницкий топор.

— Брось топор! — срываясь на фальцет, орал молодой боец, дергая затвор. — Работать, я сказал! По закону военного времени в расход пущу за саботаж!

— А ты стреляй, щенок! — басил в ответ старик. Он не наступал, но и топора не бросал. Видно было, что мужик просто дошел до ручки. — Стреляй, чего зенки вылупил⁈ Мы третий день землю грызем, как проклятые! Землянки вам отстроили, окопы в рост человека выкопали — спины не разгибали! А теперь вы нас без роздыху в это болото стылое гоните⁈ Бабы еле на ногах стоят, того и гляди в трясине сгинут! Мы не двужильные!

В толпе беженцев согласно и тихо зароптали. Кто-то в сердцах бросил в воду связку хвороста. Дед Макар пытался встрять между ними, махал руками, но его никто не слушал. Ситуация была дрянь. Люди вымотались до предела на непрерывных работах, а теперь их погнали в ледяную воду строить гать. Нервы у всех сдали окончательно.

Если боец сейчас выстрелит — начнется паника или бунт. Если я просто прикажу арестовать бузотера — остальные упрутся рогом из солидарности, а силой стариков да баб бревна таскать не заставишь.

Я шагнул на настил. Костыль стукнул по мокрому дереву.

— Отставить! — рявкнул я так, что воронье с ближайшей сосны сорвалось в небо.

Парень вздрогнул и покосился на меня, правда, винтовку не опустил. Старик тяжело засопел, переводя хмурый взгляд в мою сторону.

Я подошел вплотную к молодому бойцу и ладонью с силой опустил ствол его мосинки вниз.

— Оружие на ремень. Живо, — тихо чеканя каждое слово, чтобы он прочувствовал наверняка, приказал я.

Парень замялся, но приказ выполнил. Я повернулся к бунтующему деду. Крепкий старик, руки как кувалды, весь в торфе и болотной ряске. Топор он всё еще держал крепко.

— Ну что, отец? — я посмотрел ему прямо в глаза. — Устал? Баб жалко? Думаешь, мы тут от нечего делать вас в жижу загнали, чтобы поизмываться?

— А то нет? — огрызнулся старик, но топор чуть опустил. — Инструмента нормального нет. Жратвы толком нет. Тягай бревна на пупе! Вы вояки, вам за это пайки дают, а мы тут при чем?

— Пайки? — я хмыкнул, не скрывая горькой усмешки. — Какие, к лешему, пайки, отец? Мы в лесу, в тылу врага, а не на интендантском складе. То мясо, что вы вчера в похлебке ели, мы сами добывали, под пулями ходили, жизнями своими рисковали, чтобы и вас, и себя накормить. Мы едим из того же котла, что и вы, и делим всё поровну.

Я окинул взглядом измученных людей. Женщины с потемневшими лицами, старики, тяжело опирающиеся на топорища и длинные слеги, которыми уминали в топь хворост. Они смотрели на меня с мрачным ожиданием.

— Значит так, — мой голос разнесся над притихшим болотом. Никаких лозунгов вещать я не собирался. Только голая, страшная правда. — Слушайте все. Я только что от особиста. Нас обложили. С запада идут егеря — каратели. С востока стягивают пехоту и артиллерию. Завтра, максимум послезавтра, они замкнут кольцо и начнут прочесывать лес.

По толпе прокатились тихие, испуганные шепотки. Лицо старика на мгновение дрогнуло, резко осунулось, и злость начала уступать место тревоге.

— Знаете, кто такие егеря? — продолжил я, чеканя каждое слово. — Они пленных не берут. Они не будут разбираться, кто партизан, кто беженец, а кто тут мимо проходил. Они просто сожгут этот лагерь к чертовой матери. Со всеми нами. С детьми, которые сейчас там, за деревьями играют!

Я указал рукой в сторону лагеря.

— А знаете, что будет, если мы сейчас бросим работу? Нас просто сровняют с землей с неба! Наши уже ушли за зенитками, и если к ночи этот участок не будет готов, если мы не перетащим по нему пушки, чтобы отогнать их самолеты, нас разбомбят в пыль прежде, чем первый немец сунется в лес. И не думайте, что на этом всё. Болот вокруг — немерено! Нам эту гать еще тянуть и тянуть, от лагеря и дальше, тропы через топи прокладывать. Иначе нам отсюда просто не выйти. Эта дорога в болоте — не моя прихоть. Это наша единственная ниточка к жизни!