Всё шло секунда в секунду. План работал. Никто из них еще не знал, что он рухнет ровно через мгновение.

Резкий, бьющий по нервам звук — словно кто-то с треском раздирал сухую холстину — перекрыл шипение пара и грохот. Этот звук партизаны знали слишком хорошо. Так бил немецкий МГ-34.

Толстые доски платформы вдруг взорвались острой щепой, вздыбливаясь под невидимыми ударами. Плотная пулеметная трасса с визгом хлестнула по броневому щитку зенитки, высекая жесткие рикошеты. Кто-то из охраны, затаившийся в полузасыпанном тормозном вагоне в хвосте эшелона, выбил стенку изнутри и теперь в упор поливал захваченную площадку.

Кузьма коротко охнул — пуля выдрала кусок дерева прямо из-под его колена — и тяжело распластался на животе, закрывая голову. Демьян выронил кувалду, когда горячий трассер чиркнул по казеннику в дюйме от его лица. Белый со сдавленным матом рухнул за стальную тумбу лафета. Работа встала. Поднять голову под таким плотным огнем означало верную смерть — немцы садили длинными очередями, не жалея патронов, кроша деревянный настил в труху.

На высотке тут же яростно застучал «Дегтярёв» — Ковалёв пытался подавить огневую точку, нащупывая хвостовые вагоны. Внизу, у подножия насыпи, «спец» Лебедева резко перекинул ствол ППШ в сторону немецкого пулеметчика и открыл огонь. Инстинкт выживания и боевая логика оказались сильнее приказа следить за партизаном. Трофим, вжавшийся плечом в ребристый металл у самого края платформы, спиной почувствовал, как исчез, растворился этот давящий прицельный взгляд. Смертельная хватка отпустила.

Белый, вдавленный в доски шквальным огнем, скосил глаза на парня. «Ну всё, — мелькнула у командира злая мысль. — Сейчас сломается. Бросит всё и побежит».

Но Трофим видел, как свинец рвет дерево в щепки, как Белый тщетно тянется к выроненному инструменту. Еще пара минут заминки — и со станции примчится подкрепление на дрезинах. Их перебьют прямо тут, на раскуроченных путях, и зенитка останется немцам. Недавняя смерть Николая, допросы в землянке, это унизительное ожидание выстрела в спину — всё стянулось внутри в тугой ком.

Трофим яростно рыкнул. Он рванул к вжавшемуся в доски Белому и бесцеремонно, внаглую сдернул с командирского пояса тяжелую связку РГД-33. Белый вздрогнул, инстинктивно подавшись назад — в его глазах мелькнул секундный испуг, он решил, что парень слетел с катушек и сейчас подорвет их всех прямо здесь. Но Трофим этого даже не заметил. Оттолкнувшись от борта, он спрыгнул на гравий.

Он рванул вдоль искореженного состава прямо на пульсирующие во мраке вспышки МГ-34. Его охватила лютая, отчаянная отвага, граничащая с полным безумием — бежать открытой мишенью на фоне светлеющего неба.

Враг в вагоне мгновенно заметил угрозу и перенес огонь. Желтая пулеметная трасса хлестнула по насыпи, взбивая каменную крошку. Трофима резко крутнуло. Пуля прошила бедро, вырвав кусок сукна вместе с мясом. Он споткнулся, с размаху рухнув коленями на острый щебень и сдирая в кровь ладони. Особист, всаживающий очередь за очередью по хвостовому вагону, на секунду перестал стрелять, ошеломленно глядя на упавшего на путях парня.

— Лежи, дурак! — заорал Белый с платформы, пытаясь перекрыть грохот боя.

Но Трофим проигнорировал крик. Он уже поднимался, сам не понимая, как вообще смог оторвать изувеченное тело от щебня, — на одном лишь голом, нечеловеческом упрямстве. Его лицо превратилось в страшную маску из грязи, копоти и оскаленных в яростной улыбке зубов. Волоча простреленную ногу, он сделал еще один отчаянный, ломаный рывок вперед. Его прошило еще раз — невидимая кувалда с маху ударила в грудь, спина выгнулась дугой, изорванная гимнастерка на глазах начала намокать от темной крови. Трофим начал заваливаться на бок, жизнь стремительно уходила из него, но он уже был в десяти шагах от вагона.

Вложив в бросок последние крохи сознания и сил, он широко размахнулся. Тяжелая связка гранат сорвалась с его руки и по крутой дуге влетела точно в черный провал пробитой амбразуры. Трофим рухнул лицом в острый гравий ровно за секунду до того, как хвостовой вагон разорвало изнутри.

Мощный, раскатистый взрыв выметнул наружу облако черного дыма, огня и рваного железа. Немецкая «циркулярка» захлебнулась собственной кровью и навсегда замолкла.

Над насыпью повисла звенящая, тяжелая тишина. Только яростно шипел пробитый котел локомотива, да трещало разгорающееся сухое дерево в развороченном хвостовом вагоне.

Белый даже не смотрел на замолкший дот. Спрыгнув с платформы, он, оступаясь на крупной щебенке, бросился к бесформенному комку, лежащему у искореженных колесных пар.

Особист Лебедева подошел первым. Он стоял над Трофимом, опустив свой автомат стволом в землю. На его обычно непроницаемом, жестком лице застыло странное, растерянное выражение. Он смотрел на свои руки, словно удивляясь, что еще секунду назад был готов нажать на спуск и выстрелить в спину этому человеку.

Белый с разбегу рухнул на колени, не замечая острых камней.

Трофим лежал на спине. Гимнастерка на груди превратилась в одно сплошное, темное, пульсирующее кровью пятно. Дыхание вырывалось из горла короткими, булькающими толчками — пуля пробила легкое. Его страшные, уже ничего не соображающие глаза растерянно бегали по светлому небу, словно силясь зацепиться хоть за что-то в стремительно ускользающей жизни.

— Трофим… Трофим, держись, братец, — хрипло выдохнул Белый, хватая его за холодеющую руку. — Сейчас мы тебя… сейчас перевяжем…

Трофим с трудом сфокусировал на нем мутнеющий, потерянный взгляд. На обескровленном, застывшем лице сквозь предсмертную муку вдруг проступило какое-то детское, отчаянное упрямство.

— Командир… — его голос был едва слышен за шипением пара, слова давались с мучительной болью. — Я… не гнида… Скажи им всем… Я не…

— Знаю, Трофим. Знаю, — Белый с силой сжал его пальцы. В горле встал колючий ком. — Никто так не думает. Ты свой. Слышишь? Ты советский герой.

Трофим попытался кивнуть. Уголки его окровавленных губ дрогнули в подобии слабой, вымученной улыбки. Он перевел взгляд за плечо Белого, на стоящего молча особиста. Тот не отвел глаз. Он медленно, почти торжественно стянул с головы кепку и крепко сжал ее в кулаке.

Для Трофима этого было достаточно. Он судорожно вздохнул, выгибаясь, и обмяк. Его глаза остановились, уставившись в светлеющее над лесом небо.

Белый молча провел жесткой ладонью по его лицу, закрывая веки. Несколько секунд он сидел неподвижно, слушая, как гудит пламя в вагонах. Затем резко поднялся.

— Забираем, — голос командира прозвучал непререкаемо.

Кузьма, вытирая сажу со лба, тяжело выдохнул, глядя на раскуроченную платформу:

— Командир, как потащим? Нам еще зенитку грузить, железа пудов тридцать, лошади и так лягут…

— Немцам на поругание не бросим, — отрезал Белый.

С высотки уже скатились Ковалёв с Войцехом. Поляк, закинув за спину горячий пулемет, шагнул было к телу, но его неожиданно отстранили.

Особист молча закинул свой ППШ на плечо. Он подошел к Трофиму, тяжело опустился на одно колено и, перехватив обмякшее тело, с натугой взвалил его себе на спину. Густая, еще теплая кровь убитого тут же начала пропитывать его гимнастерку, но «спец» даже не поморщился, принимая на себя этот груз.

— Бери за ноги, — коротко бросил он подоспевшему Захару.

Белый окинул быстрым взглядом дымящуюся свалку из вагонов. Уходить, когда перед ними лежит распотрошенный эшелон снабжения, было не по-хозяйски.

— Пётр, Семён! — крикнул командир, перекрывая гул разгорающегося пламени. — Мухой по вагонам! Жратва, патроны, всё, что унесете. Две минуты!

Бойцы кинулись к искореженным теплушкам. Из-под перевернутого вагона кто-то из уцелевших охранников попытался вскинуть винтовку, но Пётр с ходу всадил в него пулю. Следом хлопнуло еще два коротких выстрела — партизаны привычно добивали тех, кто пытался огрызаться. На гравий один за другим полетели тяжелые деревянные ящики с консервами и угловатые патронные цинки, которые бойцы тут же подхватывали и волокли к лесу.