– Михаил Юрьевич! – угрюмое лицо Маргариты Петровны сделалось вдруг добрым и заискивающе-ласковым. – Садитесь вот сюда, пожалуйста, сейчас супом вас накормлю!

– Вы нас балуете, Маргарита Петровна!

– Как же не побаловать, как же!..

Даша, все больше ощущавшая себя персонажем костюмированной вечеринки, на которую по недоразумению явилась в современном наряде, села к столу. На колени тут же полез Сильвер, и Даша чуть отодвинулась, давая ему место. Увесистая тушка! Интересно, блохаст ли?

– Надо же, как он вас отмечает, – сказал Терентьев, оказавшийся напротив. – Сильвер – предводитель местной кошачьей банды и, я думаю, хорошо разбирается в людях. Вы ему понравились.

– Он мне тоже. – Даша почесала кота за ушами, а тот вытянул шею. – Ласковый. Они тут все такие?

– По большей части, да. Есть несколько диковатых, они к вам не подойдут.

– Как только ловить будем? – недовольно заметил Сидоренко. Маргарита Петровна, разливавшая суп, зыркнула на Владимира Егоровича и отвернулась.

– Может, и не придется. – Терентьев побарабанил пальцами по столу. – Я на днях встречаюсь с мэром, подумаем, вдруг удастся оформить все это как часть культурного наследия. В конце концов, кошки тут всегда жили, я не представляю особняк без них.

– Михаил Юрьевич, ну антисанитария же!..

– Они действительно тут с девятнадцатого века? – полюбопытствовала Даша. – Или это легенда?

– Никакой легенды, все задокументировано. Видите ли, Заболоцкие, которым этот особняк принадлежал изначально и которые его построили… спасибо, Маргарита Петровна… были большими любителями животных. У них даже зверинец на заднем дворе имелся! Потом утратился, а коты вот остались. В разное время их было то больше, то меньше. Даже при советской власти не выгнали, пожалели, что ли? А Росс, светлая ему память, еще и новых завел. Ему котов со всего города несли, приют-то переполнен. Да и собаки там в основном…

Перед Дашей возникла тарелка огненного борща. В ярко-красном супе плавали золотые бляшки жира, и запах поднимался такой, что хотелось уже сейчас попросить добавки. Даша сглотнула. Она давно не чувствовала себя такой голодной. В минувшие недели у нее категорически не было аппетита, и лишь в последние пару дней он стал робко, как ландыш, проклевываться сквозь сковавший Дашу лед. Маргарита Петровна, эта ведьма (никакой волшебный крем Азазелло ей не нужен!), заметив выражение Дашиного лица, пододвинула поближе корзинку с крупно нарезанным, ноздреватым, как мартовский сугроб, домашним хлебом.

Даша пропала.

Она ссадила на пол возмущенно мяукнувшего кота, взяла мельхиоровую ложку, зачерпнула борщ и проглотила, зажмурившись. Внутри стало ярко и жарко, и, почти не глядя, Даша потянулась за хлебом. «Ты будто из голодного края!» – недовольно произнес внутренний голос с мамиными интонациями; Даша, вспомнив, что обедает в обществе работодателей, приняла чинно-смиренный вид. Ложкой при этом работать не перестала.

Впрочем, работодатели тоже не отставали. Владимир Егорович ел, постанывал и нахваливал, Терентьев обедал молча, но борщ поглощал с явным удовольствием. Маргарита Петровна пристроилась с краю, но сама не ела, глядя на обедающих с умилением доброй нянюшки. Сейчас, в свете витражной лампы, заливавшей ярким светом стол, лицо смотрительницы особняка казалось моложе и красивее, чем тогда, в вестибюле. Коты бродили вокруг стола, напоминая о себе мяуканьем. Не хватало только патефона – вот вам и барская трапеза.

Все это настолько отличалось от Москвы с ее широкими заснеженными проспектами, антикафе и торговыми центрами, что Даша чувствовала себя немного нереально.

– Изумительный борщ, Маргарита Петровна, – сказал Терентьев, опустошив тарелку. – Вам бы шеф-поваром в ресторане работать.

– Скажете тоже, Михаил Юрьевич! Пирожки вот возьмите, есть с картошкой, есть с ливером. И сладкие сейчас принесу, и чаю попьем.

– Так вы, значит, москвичка, Даша? – поинтересовался меценат.

– Не совсем. Родители живут в Королёве, я оттуда. В Москве я училась и квартиру снимала пару лет, чтобы до работы близко было… – Дальше развивать тему было опасно, и потому Даша поспешно поинтересовалась: – Значит, все картины, которые мне нужно будет реставрировать, одного автора?

– Афанасий Юдин, – подтвердил Михаил. Глаза его действительно оказались серыми – яркими, живыми. – Родители его были крепостными у Заболоцких, потом крепостное право отменили, а они все равно остались – говорят, Заболоцкие тех времен были хозяевами не из худших. Маленького Афанасия отправили служить в этот самый дом – подай, принеси… Увидели, что смышленый, решили воспитать из него лакея или же камердинера. Ему было лет восемь, когда он зашел по какому-то делу в покои господских детей, увидел мольберт, кисти и краски… Потом говорил, что сам не понял, как все случилось. Просто рука потянулась к кисточке… Когда его нашли, он рисовал, и рисовал, надо сказать, преотменно. Барин его не наказал, а, наоборот, отдал учиться.

– Юдин всегда писал пейзажи?

– В основном да, – ответил на сей раз Сидоренко. – Но есть несколько картин, где изображены интерьеры этого дома, сценки. Котов вот тоже рисовал не раз, сохранились наброски. В целом, – он вытер губы салфеткой, – большой художественной ценности эти пейзажи не представляют. Однако это часть культурного наследия города, и то, что картины сохранились, пережили войны, конфискацию, заставляет взглянуть на них с уважением.

– А почему их не конфисковали в тридцатых? Или немцы не унесли? – Даша потянулась за пирожком, выбрала тот, что с картошкой, и откусила. Вкуснотища. – Я знаю, что забирали все произведения искусства. И Заболоцкие – что с ними стало? Это они завещали особняк городу?

– Нет, последний владелец, Леонид Росс, – сказал Терентьев. Он еле заметно улыбался: кажется, ему импонировала Дашина любознательность. – Я был с ним знаком, и довольно близко. Он выкупил этот дом десять лет назад у наследника Заболоцких. Те еще во время революции почти полным составом эмигрировали во Францию, но связей тут не утратили, и когда власти начали возвращать конфискованное имущество, наследники заявили права. Доказали, что особняк их. В тот момент он был в ужасном состоянии, денег, чтобы привести его в порядок, не имелось – только выкупить. Дом простоял закрытым еще несколько лет. Потому его и продали Россу – у того деньги водились. Он владел трикотажной фабрикой и сам выглядел и вел себя как помещик. Интересный был человек.

– И добрый, – вздохнула Маргарита Петровна, водружая на середину стола блюдо с ватрушками.

– Он начал наводить здесь порядок. Вложений это, конечно, потребовало больших… Многое успел сделать. А главное, возвратил коллекцию.

– Она-то как уцелела?

– Это совершенно фантастическая история, – усмехнулся Михаил. – Когда стало понятно, что революция свершилась и надо бежать, Заболоцкие забрали часть коллекции с собой, а часть распределили по верным людям. Что-то осело в подвалах Благовещенского монастыря на той стороне реки, многое забрали по домам слуги. Заболоцких любили и служили им верой и правдой. Когда наследники после перестройки вернулись и выкупили особняк, неожиданно выяснилось, что во многих семьях картины Юдина сохранились. Видите ли, Дарья, Волжанск – город, в котором традиции очень сильны. Так сложилось исторически, культурно… Несколько полотен висело в городском художественном музее, сейчас они переехали сюда. А остальное люди просто отдали. Леонида, надо сказать, эта история потрясла. Он настоял на том, чтобы тем, кто сохранил картины, выплатили щедрую компенсацию, хотя никто ни о чем не просил. Сохранилась опись, которой более ста лет, и, согласно ей, утеряно всего лишь около десяти процентов полотен. Изумительно, правда?

– И практически невероятно, – согласилась Даша. – Тем интереснее будет с ними работать.

Сильвер мяукнул у ее ног. Даша, чуть отодвинувшись от стола, подхватила кота и усадила к себе на колени. Не голодают тут котики, ох, не голодают…