— Ничего! Пусть слышат!

За соседним столом посмотрели и отвернулись. Веденский сел, довольный.

Кулагин встал последним, красный до ушей, и сказал, что хочет выпить за Анну Николаевну, будущего врача. Аня подняла бокал и ответила: за первый курс. И спросила, помнит ли он, Петр Андреевич, лопатку. Кулагин помнил все.

Дальше пили просто так. Екатерина Осиповна рассказывала Ане про земскую больницу, где на одного врача приходилось четыре уезда, а на четыре уезда одна лошадь, и Аня слушала, не отрываясь. Лебедев пригласил жену на вальс, потом пригласил Аню, и она пошла, оглянувшись на меня. Я не танцевал. Я сидел, пил второй бокал рейнвейна, что было больше, чем за весь прошедший год, и смотрел на них.

Беликов пересел ко мне.

— Вадим Александрович. Вы сейчас, надо думать, ничего не слышите.

— Почему же, слышу.

— Тогда слушайте. Что бы дальше ни было, а что-нибудь будет, потому что с вами всегда что-нибудь бывает, вы у меня в лечебнице свой. Я это редко говорю. Все.

Он вернулся на свое место, и Екатерина Осиповна посмотрела на него так, будто знала, что он сказал.

Счет принесли на подносе, в полночь. Аня заглянула и открыла рот.

— Вадим.

— Не волнуйся.

— Как не волноваться…

Я заплатил. Сто с лишним рублей. Пятьсот бесединских лежали дома в столе, под дипломом, и сто из них теперь остались здесь. Не жалко. Заслужили.

Домой ехали в двух извозчиках. Аня в первом молчала, потом сказала, что Екатерина Осиповна звала ее к себе в четверг и что она пойдет. Потом положила голову мне на плечо и уснула. Семён открыл нам, посмотрел и ничего не спросил.

Утром голова была не самая ясная. Когда я пришел, в ординаторской сидел человек.

Не наш. В фуражке с бляхой, в форменной шинели, с кожаной сумкой на ремне. Казенный рассыльный. Он встал, когда я вошел, и спросил, я ли лекарь Дмитриев.

— Я.

— Вам пакет. Велено вручить в руки и взять расписку.

Пакет был плотный, серый, с угловым штампом. Главное военно-медицинское управление. Внутри половина листа, отпечатанная на машинке, и от руки только фамилия и час.

Лекарю Дмитриеву надлежит явиться сего числа к трем часам пополудни в Главное военно-медицинское управление, к начальнику управления, имея при себе диплом на степень лекаря и документы о воинской повинности. Подпись столоначальника. Ниже штамп.

Причины не было. Ни слова о том, зачем.

Первое, что я подумал — академия военная, диплом военный, значит, какие-то бумаги по ведомству, которые надо подписать после испытаний. Или представление Беседина: он говорил про орден, а орден бывшему зауряд-врачу должны проводить через военных. Что-нибудь такое. Формальность.

Потом я перечел. Надлежит. Не «приглашается», как писала академия. Не «просит пожаловать». Надлежит явиться, к трем часам, к начальнику управления. И рассыльный, который стоял у двери и ждал не ответа, а расписки, что я это получил и, стало быть, знаю.

Так не приглашают. Так вызывают.

— Распишитесь, ваше благородие, — сказал рассыльный. — Мне велено с распиской.

Я расписался.

Диплом лежал дома, в ящике стола. Бумаги о воинской повинности тоже: свидетельство о приписке, которое я получил еще с гимназическим аттестатом, и бумага об увольнении из зауряд-врачей, которую в свое время устроил Ракитин. Я сходил за ними. Аня была на лекциях и должна была вернуться к четырем. Семёну я сказал, что вернусь, когда вернусь.

Управление помещалось в казенном доме с длинным коридором, по которому ходили люди в вицмундирах с папками, и в конце коридора была приемная начальника. Стол у окна. За столом столоначальник, немолодой, в очках, с лицом, на котором ничего не было написано. Вдоль стены стулья. На одном сидел молодой врач с саквояжем в ногах, и по саквояжу было видно, что он едет далеко и не завтра, а сегодня.

Я подал бумаги. Столоначальник взял диплом, развернул, прочел, положил рядом с папкой, которую вынул из ящика, и стал сверять. Диплом, папка. Свидетельство о приписке, папка. Удостоверение, папка. Он водил пальцем по строчкам, и губы у него шевелились.

— Дмитриев Вадим Александрович, — сказал он не мне, а папке. — Зауряд-врач, уволен. Лекарь, диплом сего года. Так. Подождите. Его превосходительство примет.

На столе у него, кроме моей папки, лежали еще. Стопкой, с закладками. На верхней я прочел, потому что она лежала ко мне заголовком: списки врачей, назначаемых на Дальний Восток, отправка такого-то числа. Ниже фамилии, столбиком, и против каждой место. Харбин. Мукден. Владивосток. Молодой врач с саквояжем, видимо, был в этом столбике.

Я сел и стал ждать.

Начальник всего военно-медицинского управления не вызывает лекарей подписывать формальности. Для этого есть стол, есть перо и есть тот, кто сидит в приемной. Он вызывает, когда лекарь ему для чего-то нужен лично. Вопрос, для чего. Я перебрал то, что знал, и не нашел ничего хорошего.

Я ждал минут двадцать. Потом дверь открылась, и столоначальник сказал: пожалуйте.

Кабинет был большой, в два окна, с портретом, со шкафами. За столом сидел человек лет шестидесяти, седой, в вицмундире, с усталым лицом, и когда я вошел, он не встал, а показал на стул.

— Дмитриев? Садитесь. Сперанский. Времени у меня мало, у вас, как сейчас выяснится, еще меньше, поэтому без предисловий.

Я сел.

— Вы призываетесь на действительную службу и направляетесь на остров Сахалин.

Я ничего не сказал. Сказать было нечего, и я сидел и смотрел на него, а он на меня, и, кажется, он ждал именно этого: что я ничего не скажу.

— Теперь почему вы.

Он положил ладонь на папку, которая лежала перед ним. Мою папку, ту же, что была у столоначальника.

— В деле есть отзывы о вашей работе в Маньчжурии. Из отряда и из Харбина. Написано в них больше, чем пишут обычно. Что вы заведовали помощью раненым там, где заведовать было нечем. Что при вас смертность была в разы ниже, чем у соседей, и что это не случайность, а порядок, который вы завели. Нам нужен человек, который это делал. Не который якобы умеет по книге, а который делал все сам, в условиях, для этого не предназначенных.

Он помолчал.

— И чтобы вы не думали лишнего. Назначение подготовлено по запросу с Дальнего Востока. Просили человека, назвали, кого. Не по чьей-то частной просьбе отсюда. Я это говорю, потому что вы, как я понял из дела, человек, у которого есть причины думать лишнее.

— Понимаю, ваше превосходительство.

— Хорошо. Тогда смотрите.

Он повернул ко мне то, что лежало на столе. Карта, большая, на нескольких листах, склеенная, и на ней остров, длинный, узкий, как рыба, и напротив него берег. Поверх карты бумага, исписанная, со штампом. Донесение.

— Генерал Ляпунов, военный губернатор. Донесение прошлого месяца. Читать я вам его не дам, скажу своими словами. Остров снабжен очень плохо. Врачей на нем мало, и те, что есть, частью больны, частью ни на что не способны. Пункты помощи в трех местах: Александровский пост, здесь, Рыковское, здесь, Корсаковский пост, здесь. Между ними дорога, которая летом дорога, а после дождей нет. Морем вывозить раненых можно, пока в Татарском проливе нет японцев. Как только они там появятся, а они появятся, вывозить будет не на чем и некуда.

Он положил палец на пролив.

— Высадка более чем вероятна. Военные считают, что оборона острова нужна для того, чтобы остров не считался брошенным, когда державы сядут за стол. Надо удержать его до этого времени. Сколько — никто не знает. Обещать, что помощь придет, я вам не могу. Я не обещаю того, чего не знаю.

Он убрал палец.

— Теперь о том, кем вы там будете. На острове врачи двух ведомств. Войсковые, они наши. И тюремные, при лазаретах каторги, а каторга это тюремное ведомство, а тюремное ведомство это Министерство юстиции. Заведующий медицинской частью острова состоит при губернаторе. Чтобы вы могли распоряжаться и теми, и другими, назначение согласовано по двум ведомствам. Военное министерство вас направляет и дает вам власть над войсковыми врачами. Министерство юстиции распорядилось содействовать вам по островным лазаретам. Согласие по телеграфу получено. Предписание готово.