Я вздохнул.

— Хорошо.

— Что «хорошо»?

— Поедешь со мной. Через Красный Крест, официально, с бумагами, при мне. Не следом. Со мной.

Она откинулась на спинку стула.

— Ну вот. А то «невозможно».

В дверях столовой стоял Семён. Стоял он, судя по всему, давно и не считал нужным делать вид, что ничего не слышал.

— Вадим Александрович. Когда едем?

Я посмотрел на него.

— Ты тоже хочешь ехать?

— А как иначе?

Он, кажется, удивился вопросу.

— Куда вы, туда и я. Так было и так будет.

Он подумал.

— Без Лустало я как-нибудь переживу. Жак сказал, что ноги у меня правильные, а ноги от меня никуда не денутся. И потом, на Сахалине, говорят, красиво. Сопки, море.

Я не нашелся, что ответить.

— Спасибо, Семён.

— Не за что, Вадим Александрович. Вы скажите, что брать, я начну укладывать.

На Инженерную мы поехали утром, вдвоем. Аня взяла все бумаги, какие у нее остались от войны: удостоверение сестры, выписку из отряда княгини, свидетельство о болезни.

Я подал в окошко предписание.

Чиновник, немолодой, в нарукавниках, прочел его, поднял глаза и встал.

— Заведующий врачебно-санитарной помощью острова, — сказал он. — Прошу вас, господин доктор, сюда, к столу. Здесь неудобно.

Нас провели в комнату с двумя столами. Пришел второй чиновник, постарше, в вицмундире, посмотрел предписание и посмотрел на меня так, как в этой канцелярии, надо думать, смотрели на генералов. Я объяснил: жена, сестра милосердия, служила в Маньчжурии, желает снова вступить в общество и ехать со мной.

— К вам? В ваше распоряжение?

— В мое.

— Это…

Он подумал.

— Это можно. Отряда общества на острове нет, но сестра может быть командирована в распоряжение заведующего медицинской частью. Такие случаи были. Бумаги у вас с собой, сударыня?

Аня подала. Он читал внимательно, все, включая свидетельство о болезни, и на слове «сепсис» поднял на нее глаза.

— И после этого желаете обратно.

— Желаю.

Он больше ничего не спросил. Оформили за час: заявление, которое Аня написала под диктовку, запись в книгу, удостоверение на бланке общества с печатью. Сестра милосердия Дмитриева Анна Николаевна командируется на Дальний Восток в распоряжение заведующего врачебно-санитарной помощью острова Сахалина. Проездные документы, сказал он, пойдут через военное ведомство, вместе с моими, так проще.

Мы уже поднялись, когда чиновник в нарукавниках вошел с конвертом в руке.

— Господин Дмитриев. Хорошо, что вы у нас. Мы собирались посылать с рассыльным.

Конверт был такой же, как в апреле. Плотный, с печатным заголовком. Главное управление имело честь просить пожаловать завтра к семи часам вечера, с супругой, в зал заседаний, на вручение всемилостивейше пожалованной награды.

Награды. Еще одной. Это, наверное, за мост. За то, что стоит не взорванный.

Я дал прочитать Ане.

— Еще?

— Еще.

— За мост?

— Завтра узнаем.

С Инженерной я поехал в управление. Столоначальник выдал бумаги так же, как принимал: по одной, сверяя с папкой. Второй экземпляр предписания. Проездные документы. Аттестат на довольствие. Деньги: подъемные, прогонные, суточные, пособие на обмундирование, все по ведомости, под расписку. Почти тысяча двести рублей. Вышло больше, чем я ожидал, и я понял, что должность в самом деле высокая.

— Мундирное платье вам полагается по военно-медицинскому ведомству, — сказал столоначальник.

— Заказывать некогда. Возьмите готовое, на Литейном есть магазин, там знают, что нужно. Скажете, что от нас.

Готовое нашлось. Китель защитного цвета, какие с прошлого года шили для Маньчжурии, шаровары, фуражка с кокардой, шинель. Погоны военного врача, узкие. Приказчик подогнал по мне за два часа. Я посмотрел в зеркало и увидел человека, каких видел в Маньчжурии в каждом госпитале. Обыкновенный военный врач. Ничего особенного.

Семён, увидев меня в кителе, сказал: ну вот, теперь понятно, куда едем.

В семь мы с Аней сидели в зале на Инженерной.

Зал был тот же, только людей в нем сидело меньше, и стулья у боковой стены стояли пустые: княгини Гагариной не было. Воронцов-Дашков вышел так же медленно, так же сел в середине, и полный генерал в мундире военного врача сел от него справа, а Вельяминов слева, с папками. Речи снова не было.

Вручали четверым. Двум врачам, вернувшимся из-под Мукдена, Станиславы. Фельдшеру благодарность. И мне.

— Господин Дмитриев, Вадим Александрович.

Я встал. Пятнадцать шагов. Я их уже считал два раза. Теперь не стал. Вдруг их окажется тридцать, что тогда?

Государь император, читал Вельяминов, всемилостивейше соизволил пожаловать лекарю Дмитриеву, за отличия, оказанные в делах против японцев, орден Святого Владимира четвертой степени с мечами.

Вот это да. Владимир четвертой степени с мечами — это очень серьезно.

За мост. Значит, Ракитин постарался и на этот раз. Представление, надо думать, ушло из Харбина еще зимой.

Воронцов-Дашков встал и взял футляр. Он посмотрел на меня внимательно. Помнит.

— Опять с мечами, доктор, — сказал он. — И опять не по нашей части. Мне сказали, вы уезжаете.

— Уезжаю, ваше сиятельство.

— На Сахалин.

— Да.

Он подал руку.

— Тогда вручаю с тем большим удовольствием. Храни вас Бог.

В футляре лежал крест темно-красной эмали с черной каймой, с двумя скрещенными мечами, на ленте, красной с черными полосами по краям. Владимир. Я сел, положил футляр на колени и посмотрел на Аню. Она смотрела на футляр, потом на меня, и на лице у нее было то же, что и раньше: удивление. Только теперь без радости.

Дома она положила третью грамоту к двум первым, в ящик стола, под диплом.

— Хватит, — сказала она. — Больше не надо.

— Это не от меня зависит.

— Я знаю, но все-таки.

Кузьме Егоровичу я сказал утром. Он выслушал, не удивился, спросил только, надолго ли. Я сказал: не знаю.

— Квартира будет стоять пустая. Ключи у вас, но прошу никого не пускать. Ни жильцов, ни осмотров, ни хозяина, если ему захочется посмотреть.

— Хозяин не ходит, — сказал Кузьма Егорович. — Хозяин живет за границей. — Он взял деньги и написал расписку на подоконнике. — Вещи оставите?

— Оставлю. Все.

— Тогда велю дворнику протапливать раз в неделю, чтобы не отсырело.

В институт Аня пошла сама. Вернулась через два часа, спокойная, будто сходила в магазин.

— Сказала секретарю. Он повел меня к инспектрисе. Та посмотрела удостоверение, посмотрела на меня и спросила: на Сахалин? Я сказала: с мужем, он назначен заведовать медицинской частью. Она помолчала и сказала: место за вами. Вернетесь, продолжите с того курса, на каком остановились, хоть через год, хоть через два. И еще сказала, что слушательницы у них на войну уезжали и раньше, но с первого курса еще ни одна.

Аня сняла шляпу.

— По-моему, я ей понравилась.

Оружейный магазин был на Невском, недалеко от Литейного. Семён пошел со мной. Я сказал ему еще накануне: выбирай что хочешь, я плачу. Он не задумался ни на секунду.

— Наган. Офицерский.

— Почему именно его?

— Самовзвод. Нажал, выстрелил, нажал, выстрелил. У солдатского надо каждый раз курок взводить, а когда на тебя идут, некогда. Я у казаков видел, как офицеры из них работают. Семь патронов, не заедает и на морозе бьет. А мой…

Он махнул рукой.

— Мой барахло. Барабан болтается.

Приказчик, увидев китель, а потом предписание, стал вежлив до крайности. Наган нашелся. Вороненый, с ремешком на кольце, в промасленной бумаге, новый. Семён взял его, взвесил в руке, откинул дверцу, крутнул барабан, спустил курок вхолостую, потом еще раз, самовзводом. Кивнул.

— Этот.

К нему две сотни патронов. К браунингу тоже сотню. А вот сорок пятый калибр, к кольту, пришлось поискать. Приказчик ушел в задние комнаты и вернулся с тремя пыльными коробками. Держал для одного отставного моряка, сказал он, но тот пропал на год, а больше во всем Петербурге, пожалуй, и нет. Я взял все три.