Записали в книгу: кому, что, на каком основании. Против нагана приказчик написал «по предписанию военно-медицинского управления» и посмотрел на меня с уважением.

Мы вышли на Невский с двумя свертками. Я шел и думал, что на острове, куда еду заведовать лазаретами, мне, похоже, придется стрелять. И, возможно, много. Врач с револьвером и пистолетом, помощник с наганом и жена с кольтом в ридикюле. Санитарный отряд. Хоть плачь, хоть смейся.

Аня свой кольт достала сама, в тот же вечер. Тот самый, карманный, третьего года, купленный в Харбине за семьдесят рублей и пристрелянный по доске в снегу. Она разобрала его на столе в столовой, протерла, собрала, вложила магазин и положила рядом с учебником анатомии.

— Готова, — сказала она.

К Утеману я поехал на другой день без записки: ждать ответа было некогда. Он принял сразу.

Я сказал, зачем приехал. Он покачал головой.

— Надолго?

— Пока не кончится война. Или пока не кончусь я, а это может случиться раньше.

Он не улыбнулся.

— Доктор. Мы только начали. Лаборатория найдена, договор готов, ваша пропись у них. Первая партия зеленки будет очень скоро. Я рассчитывал, что каждую партию будете принимать вы.

— Принимать будет Веденский. Борис Михайлович, из лечебницы на Тверской. Он мой соавтор статьи, знает все не хуже меня и предупрежден. Вот его адрес и телефон лечебницы. Все вопросы по медицинской части к нему. По углю тоже, когда дойдет до него.

Утеман взял листок, прочел и положил на стол.

— Веденский. Хорошо. Но он все-таки не вы.

— Не я. И даже не однофамилец.

Он помолчал, глядя куда-то мимо меня.

— С вами бы мы сделали много интересного, доктор. Очень много. Мне жаль, что вы уезжаете.

Я развел руками. Что тут скажешь.

— Скорее всего, я не слишком надолго.

— Первую партию, — сказал он, — я отправлю вам. На остров. Сколько бы это ни стоило.

— Если будет куда отправлять.

— Будет. Я в это верю.

Билеты привез рассыльный из управления вечером, в конверте с угловым штампом. Три. Два первого класса, на наши с Аней фамилии. Один второго класса, на имя Луткова Семёна. Кто его выписал и по какой статье, я спрашивать не стал. Сперанский говорил: все предупреждены. Похоже, так и было.

Собирались весь вечер. Аня укладывала свое сама и не дала мне помогать. Учебник анатомии лег в саквояж первым. Семён паковал два чемодана и ящик с инструментами так, как пакуют люди, которые уже ездили на войну: тяжелое вниз, нужное сверху, оружие отдельно. Высушенные культуры пенициллина — отдельно. Там он точно пригодится.

Утром квартира стояла чужая. Мебель в чехлах, окна закрыты, ключ для Кузьмы Егоровича на столе в кабинете. Аня прошла по комнатам, заглянула в свою, с печью в углу, и закрыла дверь.

— Ну, — сказала она. — Пошли.

На Николаевском вокзале было как всегда: носильщики, толпа, дым. Семён нашел наш вагон раньше, чем я успел прочесть номер, и уже стоял у ступеньки с чемоданами. Проводник посмотрел на билеты, на китель, на Аню и посторонился.

Я подал ей руку. Она поднялась в вагон, обернулась на перрон, на людей, на Петербург, от которого отсюда была видна только крыша вокзала, и пошла внутрь. Я поднялся за ней.

* * *

Глава 5

В Москве пересаживались без приключений. Носильщик перетащил чемоданы, ящики перегрузили в багажный вагон под мою расписку, и к ночи мы сидели в другом купе, с двумя диванами и откидным столиком между ними.

Семёна устроили во втором классе, через вагон. Четыре места, двое соседей внизу, он наверху. К обеду он пришел к нам в ресторан, как договорились, и сел за наш столик, чем удивил официанта.

— Сосед у меня, — сказал Семён, когда принесли суп. — Приказчик пароходной конторы. Самохвалов, Григорий Фомич. Едет до Сретенска, груз принимать и пароход встречать. Сумка накладными набита.

— И что?

— Ничего. Решил, что я вроде лакея. Полотенце подай, за папиросами сходи. Я ему быстро все объяснил.

— Как объяснил? А то страшно становится!

— Вежливо. Сказал, что я помощник доктора, при важном деле, при инструментах, а лакей — это кто-то другой. Он подумал и больше не просит. Даже чаем угостил.

Аня засмеялась. Семён, довольный собой, взялся за суп.

Вагон-ресторан стоял в середине состава, между спальными вагонами и багажным. Столики на двоих и на четверых, буфет, у дальней стены самовар. Кормили тем, что удавалось закупить на станциях: суп, жаркое, яйца, холодная телятина, хлеб. Пассажиры первого класса приходили сюда к обеду и к вечернему чаю и сидели подолгу, потому что делать в поезде больше нечего.

Соседей мы узнали на второй день.

За столиком через проход сидел высокий сухой человек лет пятидесяти, с седой бородой, подстриженной так аккуратно, что ей явно занимались каждое утро. Ромов, Борис Павлович, инженер путей сообщения. За едой он то и дело доставал записную книжку и что-то в нее писал. На станциях выходил на платформу и смотрел на запасные пути, где стояли составы. Он ехал до Иркутска разбираться, отчего воинские поезда идут на восток медленнее, чем должны.

— Отчего? — спросил я.

— Оттого, что их много, а дорога одна, — сказал Ромов. — Это если коротко. Если длинно, я вам расскажу через две недели, когда сам пойму.

Второй сосед был военный. Штабс-капитан Летнев, Алексей Григорьевич, лет тридцати пяти, худой, с лицом человека, который недавно лежал в госпитале и еще не вполне оттуда вышел. Он ходил прямо, но свой тяжелый кожаный чемодан поднимал в сетку одной рукой, левой, и делал это с усилием, которое старался не показывать. Правая рука висела как надо, он ею ел и застегивал китель, но тяжести брать не хотела. Плечо, надо думать. Или ключица, сросшаяся не так, как нужно. Я не спрашивал, а он не рассказывал. Военных историй за столом он вообще не рассказывал, и это выделяло его среди прочих сильнее, чем погоны. Он ехал в Харбин, обратно в строй.

С Летневым мы сошлись просто: он спросил, откуда я, я сказал: из Маньчжурии, сводный лазарет, потом Харбин. Он кивнул, и больше вопросов не было.

Еще была Вера Константиновна Яшина, учительница.

Знакомство случилось на третий день, за вечерним чаем. Невысокая, в дорожном платье, с очками на цепочке и с тяжелым портфелем, который она носила с собой даже в ресторан. В портфеле были книги, и она читала их всегда, между чашками. Ехала во втором классе, до Красноярска, возвращалась к месту службы после поездки к сестре. Аню она приняла за девочку. Это было видно сразу, по тону.

— Деточка, — сказала она, — и вы едете с мужем в такую даль? На войну?

— Еду.

— Смелая. Я в ваши годы, помню, за Волгу боялась.

Аня улыбнулась.

— Я уже ездила. В Читу, потом в Харбин.

— К мужу?

— Нет. Одна. Мужа я там нашла.

Вера Константиновна посмотрела на нее поверх очков.

— Позвольте. Одна, в Читу? Как одна?

— В санитарном отряде. Сначала помощницей, потом сестрой. В Чите тифозный барак, потом Харбин.

— Тифозный…

Она положила ложку на блюдце и не стала ее брать. Летнев, сидевший через проход с газетой, опустил ее и смотрел на Аню. Не на меня, на нее. Внимательно. Так смотрят, когда рассказывают про знакомое и хочется проверить, правду ли говорят.

— Простите, — сказала наконец Вера Константиновна. — Я думала…

— Все так думают. Ничего.

Больше она Аню деточкой не называла, а через день попросила рассказать про Харбин и слушала, ничего не читая.

Летнев в тот вечер сказал мне только одно, у двери купе:

— Хорошая у вас жена, доктор.

— Знаю.

— Ну и слава Богу.

Газеты появлялись на больших станциях. В Самаре Ромов принес сразу три и разложил на столе, как карту.

Новостей о Цусиме было уже много, и все они были хуже тех, с которыми мы уезжали. В Петербурге знали одно: эскадра погибла. Теперь печатали, как именно. Телеграммы из Токио через Лондон, длинные, с названиями. Четыре броненосца утоплены в первый день. Небогатов на второй день сдал остаток отряда: четыре корабля спустили флаги перед японцами в открытом море, утром, без боя. Рожественский ранен в голову и взят в плен на миноносце. Крейсера ушли в Манилу. До Владивостока дошел один «Алмаз» и два миноносца. Из почти сорока вымпелов.