Николаевск оказался деревянным городом на низком берегу, с портом, где суда стояли без дела. Отсюда на остров ходили маленькие пароходы, и капитан того, что взял нас, долго смотрел на предписание, потом на небо, потом снова на предписание.

— Пойдем, — сказал он. — Только ветра подождем. В лимане при таком ветре сядем на банку, а снимать некому.

Ждали двое суток. Ящики перегрузили сразу и накрыли брезентом.

Потом пошли. Лиман оказался мутный, мелкий, с вехами, между которыми капитан вел судно так медленно, что хотелось выйти и толкать. Слева тянулся низкий берег материка, справа сперва не было ничего, только вода, а потом из тумана вышел другой берег. Сопки. Темные, лесистые, с обрывами к воде. Пролив узкий, сказал капитан, японцы сюда не суются, зато и мы тут еле ползем. Он не отходил от штурвала весь день и все время смотрел на юг, куда пролив уходил, расширяясь.

— Что там?

— Там море, доктор. И в море, говорят, они. Крейсера. Мы к берегу жмемся, от берега нас не видно. Но кто их знает.

Крейсеров не видели. Был ветер, холодный, июньский только по календарю, и берег справа, весь в сопках, с редкими пятнами построек у воды. Потом мыс с маяком и за мысом бухта. На ее берегу пост Александровский: дома, церковь, длинные бараки и над всем этим тюремная ограда, которую видно раньше всего остального.

К пристани шли на шлюпках. Пароход бросил якорь на рейде, с него спустили одну, за ней вторую, под ящики, и мы сели. Гребли матросы. На пристани стоял солдат в шинели и смотрел, как мы подходим, и ничего не спрашивал.

Пристань деревянная, на сваях, с настилом из потемневших досок. Я подал Ане руку, она поднялась и встала на доски. Потом вылез сам. Семён с матросами передавал ящики из шлюпки наверх, по одному, и считал их вслух.

Он поставил последний ящик, выпрямился и посмотрел на сопки над постом.

— А я что говорил, — сказал он. — Сопки. Море.

— Пока я вижу тюрьму.

— Так и тюрьма тоже есть, Вадим Александрович. Я же не говорил, что её нету.

* * *

Глава 6

По дороге вдоль речки подъехала к пристани телега, и с нее слез человек в форменной шинели тюремного ведомства, с седыми усами. Возчик остался на облучке. Судя по пиджаку поверх рубахи и по казенным сапогам, поселенец.

— Господин доктор Дмитриев? — спросил он, глядя на мой китель, а не на меня. — Надзиратель Кожин. Из канцелярии велено встретить и разместить. Ящики ваши?

— Мои.

— Грузим.

Что в ящиках, он не спросил и, похоже, не собирался. Они с возчиком взялись за первый, Семён подхватил другой конец, и я стоял на досках и смотрел, как ящик уходит на телегу.

Сегодня второе июня. Сколько дней осталось до того, как они придут, не знал никто на этом острове, и я тоже. Недели. Две. Три, четыре. Может, меньше.

— Далеко до поста? — спросила Аня.

— С версту, барыня. Дорога сухая.

Пошли пешком, за телегой. После поездки хотелось пройтись и мне, и Ане. Дорога поднималась от воды и шла по берегу речки, между песчаными буграми, потом начались дома. Слободка: избы поселенцев, огороды, где картошка только взошла, заборы из горбыля, собаки. Женщина с ведром посмотрела на нас и пошла дальше. Двое мужиков в серых арестантских халатах шли навстречу, без конвоя, разговаривали и на нас не взглянули. Аня посмотрела им вслед.

— Так и ходят?

— Так и ходят, барыня, — сказал Кожин. — С работ. Куда им бежать. Кругом тайга.

Потом слободка кончилась, и начался пост.

Квартира нашлась в казенном доме, где останавливались приезжие чиновники, в одной улице от площади. Дом одноэтажный, длинный, на четыре квартиры, с общими сенями. Нам отвели две комнаты с кухней и с каморкой при кухне, где стояла кровать. Кожин показал все это, как показывают номер в гостинице, и добавил, что кухарка приставлена, из поселенок, и что дрова в сарае.

— В канцелярии сказали, что вам к его превосходительству. Дом его превосходительства вон там, за площадью, за церковью. Спросите любого, покажут.

Ящики внесли в сени и поставили вдоль стены. Семён пересчитал их еще раз, потом посмотрел на замок входной двери, потом на меня.

— Замок так себе, Вадим Александрович.

— Будем осторожны, что сказать!

— Понял.

Кожин козырнул и уехал на своей телеге. Возчик за всю дорогу ни разу не открыл рта.

Аня стояла посреди комнаты и оглядывалась. Две кровати, стол, три стула, шкаф, умывальник в углу, на окнах занавески, вылинявшие до серого. Печь. Пол крашеный, в щелях. Не хуже номеров в Сретенске, и клопов пока не видно. Ни диких, ни домашних, хм.

— Жить можно, — сказала Аня.

— Пока можно. Пойдем пройдемся. Полчаса. Надо понять, где мы.

Александровск оказался небольшим, и за полчаса мы обошли всю его казенную часть.

Улицы широкие, прямые, разбитые по плану, и вдоль каждой дощатые тротуары в две доски, местами в три. Между тротуаром и дорогой канава. Дома деревянные, на каменных столбах, крашеные: желтые, серые, один зеленый. С палисадниками, с рябинами, с крылечками под навесом. Казенные, это видно по одинаковым окнам и по табличкам. Полицейское управление. Казначейство. Почтово-телеграфная контора, и от нее провода уходили на столбах к сопкам. Две лавки, одна с вывеской «колониальные товары», как в любом уездном городе и даже в Петербурге. Возле лавки стоял солдат и ел из бумажного кулька.

На площади церковь: деревянная, с колокольней, с оградой. Рядом с ней, через улицу, тюрьма.

Я ждал, что она будет на окраине. Но та стояла в центре, в двух сотнях шагов от церкви и от домов, где жили чиновники. Высокий забор из бревен, поставленных стоймя, с заостренными концами, ворота с калиткой, будка часового. За забором крыши бараков, длинные, в один ряд, в другой, дальше третий. Из-за забора не доносилось ничего. У ворот стояли трое в халатах и ждали, когда их впустят, и часовой смотрел на них без всякого интереса.

— Прямо здесь, — сказала Аня.

— Здесь все, похоже, прямо здесь. Это тюрьма, а вокруг нее пост. Не наоборот.

Дальше за тюрьмой стояли казармы, тоже длинные, в один этаж, с плацем, и по плацу ходил взвод. Солдаты в гимнастерках, с трехлинейками, шли в ногу и держали равнение, насколько это возможно на глине с лужами. На другой половине плаца строилось что-то другое, и я остановился посмотреть.

Человек сорок. Разного возраста, разного роста, одеты в чем попало: у кого гимнастерка, у кого пиджак, у кого арестантский халат, подпоясанный ремнем. Фуражки армейские выданы всем, и только по фуражкам можно было понять, что это строй. Винтовки длинные, старого образца. Берданки. Двое пожилых, за пятьдесят, один с палкой, которую он положил на землю перед тем, как встать в шеренгу. Перед ними ходил офицер, молодой, злой, и командовал так, будто кричал через реку.

— Ряды, вздвой! Первый ряд, на месте!

Строй вздвоил (из двух рядов сделал один). Но не сразу. Кое-кто приказа явно не понял.

— Это кто? — спросил Семён.

— Дружина.

— Эти? Воевать?

— Эти.

Семён посмотрел еще.

— Дядьки, — сказал он. — Половине за сорок. И за здоровьем они вообще не следили. Вон тот, с палкой, в Харбине бы за нищего сошел.

Аня ничего не сказала.

Лазарет мне показали еще по дороге, Кожин ткнул рукой: там. Длинное здание за тюрьмой, с крыльцом, с трубами, и при нем два флигеля. Я не пошел туда сейчас. Завтра, с бумагами, со старшим врачом, чтобы не выглядело так, будто приехал новый начальник и с порога заглядывает под кровати. Сегодня был нужен Ляпунов.

— Идите домой, — сказал я. — Семён, ящики. Аня, разбери, что нужно на ночь, и посмотри, что у кухарки с водой. Кипятить все тщательнейшим образом. Я к губернатору. Времени терять нельзя.

— Надолго?

— Как получится.

Она кивнула, и они пошли обратно по дощатому тротуару, мимо тюремного забора. Я смотрел им вслед, пока они не свернули.