Дом губернатора стоял к югу от церковной площади и рядом с остальным постом выглядел так, будто его привезли из другого города. Одноэтажный, деревянный, но большой, длинный, с угловой башней под шатровой крышей и с широким фасадом в сад. Сад настоящий: дорожки, клумбы, кусты, беседка. У ворот стоял часовой.

— Коллежский асессор Дмитриев, — сказал я. — Прибыл сегодня из Петербурга. Его превосходительство ожидает меня.

Часовой посмотрел на погоны, козырнул и крикнул в сторону крыльца. Из дома вышел человек в сюртуке, немолодой, гладко выбритый, с лицом, которое ничего не выражало по должности.

— Его превосходительство Михаил Николаевич отбыли утром по делам. Возвратятся завтра утром. О вашем прибытии известно, ваше высокоблагородие. Велено, если прибудете сегодня, просить в канцелярию. Вон то здание, через площадь. Вас там ждут.

— Спасибо.

— Не за что, ваше высокоблагородие.

Он ушел в дом. Я постоял еще секунду, посмотрел на башню и на сад и пошел через площадь.

Канцелярия оказалась в двух шагах, и это был уже не дом, а учреждение. Прихожая с вешалкой и со сторожем на табурете, коридор, двери с табличками по обе стороны, за дверями скрип перьев. У одной двери стоял посыльный, мальчишка лет пятнадцати, и ждал. Где-то звякнул колокольчик, и мальчишка сорвался с места. В конце коридора двустворчатые двери стояли открытыми, за ними виднелась большая зала со стульями вдоль стен и с длинным столом посередине. Пустая.

За конторкой у входа поднялся молодой чиновник в вицмундире, с пробором и с чернильным пятном на среднем пальце.

— Чем могу?

— Дмитриев. Врач. Прибыл из Петербурга.

— Дмитриев?

Он оживился.

— Из Петербурга?

Значит, ждали. Я подал ему папку. Он вынул предписание, посмотрел на имя, на печати, на сопроводительную бумагу управления и вернул все обратно.

— Одну минуту. Его превосходительство оставил распоряжение на случай вашего прибытия.

Он вышел из-за конторки и пошел по коридору. Я ждал. Из соседней комнаты выглянул писарь, посмотрел на мой китель и убрался. Через минуту чиновник вернулся, а за ним шел офицер.

Я ждал седого полковника. Кого-нибудь с животом, с усами, с орденами за турецкую войну. Вошел человек лет двадцати пяти, невысокий, подтянутый, с аккуратными усиками, в кителе с серебряным аксельбантом Генерального штаба. Капитанские погоны. Лицо спокойное, внимательное.

— Капитан Генерального штаба Пулевич. Вениамин Михайлович. Его превосходительство приказал мне в случае вашего приезда ввести вас в положение дел.

— Дмитриев. Вадим Александрович.

Мы пожали руки. Он посмотрел на папку у меня под мышкой и кивнул.

— Прошу сюда. Там карта.

Комната рядом с залой, с двумя окнами на площадь и с большим столом, застеленным картой. Карта была склеена из листов, и остров лежал на ней во всю длину стола, узкий, вытянутый, с материковым берегом слева. Поверх карандашные пометки, кружки, цифры, стрелки. На стене вторая карта, северная часть острова крупно. Полка с книгами, два стула. Пулевич взял со стола карандаш, обкусанный на тупом конце, и я понял, что комната его.

— Мы здесь, — сказал он и поставил острие на западный берег, в верхней трети острова. — Александровский пост. Административный центр. Здесь его превосходительство, здесь штаб, здесь главные силы. Полковник Тарасенко. Александровский резервный батальон, батальон Николаевского крепостного полка, четыре дружины. Около двух с половиной тысяч штыков, четыре орудия, шесть пулеметов.

Карандаш пошел вниз по берегу, совсем немного.

— Дуэ. Верст восемь к югу. Подполковник Домницкий, Дуйский батальон, две дружины, тысяча с небольшим, два пулемета. Здесь Арково, к северу от нас. Пока две дружины и полубатарея, четыре пушки. Туда должен прибыть полковник Болдырев с батальоном, который формируют на материке. Когда прибудет, не знаю. Здесь Рыковское, за хребтом, в долине Тыми. Подполковник Данилов. По бумагам батальон, по существу рота, полторы сотни штыков и ни одного орудия.

— Это север.

— Это север. Все, что есть на севере, стоит в четырех местах, и три из них в одном дне пути друг от друга.

Он оторвал карандаш от карты и повел им вниз по длинному очертанию острова. Вниз, вниз, мимо гор, мимо рек, мимо редких точек с названиями. Середина острова на карте была почти пустой.

— А вот это, пожалуй, самое скверное.

Карандаш остановился у южной оконечности, у залива, глубоко врезанного в берег.

— Корсаковский пост. Полковник Арцишевский, начальник обороны Южного Сахалина. Резервный батальон, две сотни штыков и полусотня конных. Четыре дружины, по полтораста человек, каждая в своем месте.

Карандаш ставил точки.

— Чеписани, Гротто-Слепиковский. Севастьяновка, Полуботко. Долина Лютоги, Даирский. Найбучи, Быков. Там же моряки с «Новика», лейтенант Максимов, полсотни с небольшим. На Крильоне полсотни при маяке, наблюдение. На восточном берегу, в Косунае, вольный отряд Бирича, три десятка охотников. Итого меньше тысячи штыков на весь юг. А юг это триста верст берега, и берег такой, что приставай где хочешь.

— Высадку ждете там?

— В первую очередь там. Залив Анива, Корсаковский пост. От Хоккайдо меньше суток хода. Могут прийти и сюда, к нам, и в Дуэ, там уголь, и на восточный берег. Могут в несколько мест разом. Но начнут с юга… я бы начал с юга. По военной науке именно так. И если они высадятся в Аниве, Арцишевскому придется рассчитывать на себя. Помочь ему отсюда мы не можем. Не то что не хотим… Не успеем.

— Итого что получается?

— Сейчас на острове около пяти тысяч человек с ружьями. Несколько больше половины настоящие войска. Остальные дружины.

— Из каторжных?

— И из каторжных. Ссыльнопоселенцы, бывшие каторжные, свободные жители, охотники. Каторжным обещали сокращение срока, поселенцам льготы. Записывалось много.

Он положил карандаш.

— Записывалось много, а кто записывался, другой вопрос. Дружины набирали по спискам, а не по годности. Штат двести человек в дружине, двенадцать дружин, восемь на севере, четыре на юге. В строю сейчас много меньше. Есть пожилые. Есть больные, вы их увидите, вы врач. Есть такие, кого в тюрьме держали на легких работах, а в дружину взяли, потому что список надо было заполнить. Обучали их плохо. Скажу прямо: до весны почти не обучали, они работали по тюремному ведомству, как раньше, а в дружине только числились. Настоящих офицеров прислали этой весной, часть из Маньчжурии, с опытом. Что они успеют за месяц, я не знаю.

— Я сегодня видел одну на плацу.

— Тогда вы уже все поняли.

— Вооружены?

— Батальоны трехлинейками. Дружины берданками. Вы берданку видели?

— Видел. Имею некоторое представление.

— Однозарядная. Выстрел, открыть затвор, выбросить гильзу, вставить патрон, закрыть, прицелиться. Патрон с дымным порохом. После залпа дружина стоит в облаке и не видит ничего, а японцы видят, где она стоит. Патронов дали по три с лишним сотни на ружье, часть старых, с осечками. Против японской магазинной винтовки это…

Он махнул рукой и не стал договаривать.

— Артиллерия. На севере восемь пушек образца семьдесят седьмого года, четыре у нас, четыре в Аркове. На юге четыре таких же и два малых, в сорок семь миллиметров, на полевых лафетах. И четыре корабельных орудия, снятых с «Новика», стоят у Корсакова на берегу. Пулеметов двенадцать. Для такого гарнизона немало. Восемь на севере, четыре на юге, и из восьми шесть здесь, у Тарасенко.

Я смотрел на карту и считал уже не штыки.

— Где на острове лазареты?

— Здесь, при тюрьме и при войсках. В Дуэ. В Рыковском. В Корсакове. Сколько в них коек и врачей, точно не скажу, это не моя часть, и врать не хочу. Спросите старшего врача, я вас завтра сведу.

— Спасибо. А дорога на юг?

Пулевич усмехнулся и снова положил карандаш на карту, на тонкую линию, которая шла от нас вниз через весь остров.

— Вот это называется дорогой. Александровский пост, Онор, Найэро, Корсаков. Пятьсот с лишним верст. Первые двести, до Онора, дорога. В сухое время по ней можно ехать на колесах. Дальше триста верст просеки, по которой идет телеграф. По просеке тропа. Бурелом, стволы поперек, ключи, болото. Люди перелезают, вьючные лошади обходят. Колесного движения там нет и не будет. Пешая команда идет отсюда до Корсакова три недели, если ничего не случится, а что-нибудь случается всегда.