— То есть с юга сюда не вывезти никого.

— Никого. И отсюда туда никого не послать так, чтобы успеть к делу. Раньше ходили морем. Теперь море их.

— Связь с Корсаковом?

— Телеграф. Проволока идет по той же просеке, что и тропа. Пока цела, связь есть. Один порыв, и о юге мы будем узнавать из японских газет. Боюсь, что на острове они могут появиться очень скоро.

— Раненых с юга, значит, никуда не вывезут.

— Это по вашей части, доктор. Но да, именно так.

— На севере дела обстоят лучше, как я понимаю?

— Верно. От нас на Арково, дальше через Армудан и Дербинское на Рыковское, верст семьдесят пять кругом, но на колесах. Из Мгачей на Арково грунтовая. По берегу от Мгачинского рудника к Агневой тоже дорога, но там пески, лошади вязнут по бабки. На юге от Корсакова до Найбучи верст девяносто, лучшая дорога на острове. Пока сухо. После дождя все они одинаковые.

— Понятно.

Я смотрел на карту еще с минуту. Пять тысяч человек, половина с берданками, на острове длиной в девятьсот верст, разрезанном пополам тайгой, без моря. Пушки, из которых новых ни одной. Раненых на юге лечить там, где их ранят, потому что везти некуда. Раненых на севере везти сюда, в лазарет, который я еще не видел, по дорогам, которые после дождя не совсем дороги.

— Благодарю вас, Вениамин Михайлович. Это то, что мне было нужно.

— Не за что. — Он помолчал. — Его превосходительство вернется утром и примет вас, думаю, сразу. Скажу одно, на всякий случай. Его превосходительство юрист, из военно-судебного ведомства. Он любит, чтобы все было на бумаге и по закону. Если у вас есть бумаги, идите с бумагами. Чем больше бумаг, тем лучше.

— Бумаги есть. Как без бумаг в наше время!

— Тогда очень хорошо.

Домой я вернулся, когда солнце еще стояло над сопками, хотя по часам был вечер. Аня разобрала чемоданы, кухарка сварила щи, на столе стоял самовар, который Семён нашел в сенях и вычистил. Кухарка, худая женщина лет сорока, с обветренным лицом, поставила миски и ушла, не сказав ни слова. Аня посмотрела ей вслед.

— За что она здесь?

— Не спрашивай. Здесь не спрашивают. А если ответит, тебе потом с ней у одной плиты стоять.

Аня покачала головой и больше не спрашивала. Мы ели щи, и я рассказывал то, что услышал: пять тысяч, половина с берданками, юг почти отрезан, дорога туда называется таковой только на бумаге.

— А врачи? — спросила Аня.

— Завтра. Сначала Ляпунов.

Спать легли рано, а светло было до ночи. Аня уснула сразу, как засыпают после дороги, лицом к стене. Я лежал и слушал, как за окном кто-то прошел по тротуару, простучал по доскам и стих.

Ляпунов принял меня в десятом часу утра.

Служитель провел через прихожую и залу в кабинет: большая комната с окнами в сад, письменный стол, шкафы с делами, портрет государя, на полу ковер. Хозяин привстал из-за стола, показал на кресло и сел обратно.

Генерал-лейтенант Ляпунов оказался человеком лет под шестьдесят, лысым, с широким лицом, с густыми усами и с большой окладистой бородой, которая закрывала грудь до третьей пуговицы сюртука. Погоны генеральские, а сам он был похож не на командира, а на председателя судебной палаты: солидный, неторопливый, с внимательными глазами над бородой.

— Господин Дмитриев. О вашем назначении я извещен телеграммой. Копию предписания почта пока не доставила: у нас почта ходит с пароходами, а как ходят пароходы, вы видели сами. Вы, полагаю, привезли подлинник.

— Привез, ваше превосходительство.

Он взял, надел очки и стал читать. Потом снял очки и положил их на бумагу.

— Составлено необычно. Два ведомства в одной бумаге, такое я вижу нечасто. Капитан Пулевич доложил, что вчера беседовал с вами. Хорошо. Слушаю вас. Что вы планируете делать?

— Ваше превосходительство, для начала я прошу о следующем. Сегодня начать полную опись медицинских запасов острова, во всех лазаретах, войсковых и тюремных, и в аптеках. Часть этих запасов, перевязочные средства, спирт, йодоформ, инструмент, изъять из тюремных и гражданских учреждений и свести в подвижной резерв, который будет храниться здесь и в Корсакове и выдаваться туда, где начнут стрелять. Выделить лошадей и повозки исключительно под вывоз раненых, и не тогда, когда раненые появятся, а сейчас, чтобы возчики знали дорогу, а лошади не оказались в тот день в обозе за дровами. В каждом отряде дать мне по нескольку десятков человек и позволить обучить их как санитаров: перевязка, жгут, переноска. Заранее назначить места для перевязочных пунктов и небольших складов между позициями и лазаретами, на путях отхода. Обязать воинские части соблюдать санитарные правила, которые я составлю и представлю вам на утверждение. Назначить помещения под дополнительные лазареты сейчас, пока в них никто не лежит. Закупить и реквизировать ткань, спирт, котлы, мыло, сахар, соль, обувь и запасные портянки. Снять часть людей с обычных работ и направить в санитарные команды.

Ляпунов слушал.

— Есть и другие меры, о которых я доложу отдельно. Они касаются новых способов лечения и устройства помощи.

Он молчал. Потом сказал:

— На каком основании вы полагаете, что все это действительно понадобится?

Я мысленно выругался. На основании того, что через неделю-две здесь начнется война.

— На основании того, что я видел в Маньчжурии, ваше превосходительство. Там на одного раненого приходилось двое, трое больных. Кровавый понос, тиф, обмороженные ноги. Здесь ноги будут не обмороженные, а мокрые, но результат тот же. Раненый, которого не вывезли в первые сутки, гниет. Я говорю это не для красоты слога. Рана нагнаивается, потом заражение, потом ампутация или смерть, и это при том, что само ранение могло быть пустяковым. Дружинник в тайге, с берданкой, в дырявых сапогах, без сухих портянок, пьющий из ключа, через две недели боев выйдет из строя без всякого участия японцев. Японцы могут и не стрелять. Понос сделает это за них.

— И вы предлагаете…

Он вопросительно посмотрел на меня.

— Подготовить все это сейчас, пока раненых нет. Потом будет некогда.

Ляпунов сложил руки на столе. Пальцы короткие, толстенькие. Почему-то пришло в голову слово «чиновничьи». В принципе, верно. Часто видел такие у каких-нибудь столоначальников в Петербурге. Те, правда, были не генералы. Но взгляды одинаковые. «Надо по инструкциям» и «как бы чего не вышло».

Печально.

Причем для всех.

Ну, кроме японцев.

— Вы предлагаете теперь, когда на острове и так недостает лошадей, когда командиры частей просят у меня подводы каждый день и я им отказываю, отнять у войск несколько десятков и отдать их санитарной части. На случай раненых, которых еще нет, — сказал Ляпунов.

— Если сделать это после первого боя, ваше превосходительство, будет поздно.

— Поздно для кого?

— Для раненых. И для войск. Раненый, которого некому и не на чем вывезти, это не один выбывший. Это трое: он и двое, которые его тащат и не стреляют.

Он подумал.

— Тюремные запасы, — сказал он, — принадлежат ведомству Министерства юстиции. Я военный губернатор. Тюрьма подчинена мне по управлению, но ее имущество состоит на счету Главного тюремного управления, и всякий расход из него требует отчета перед ним. Изъять из тюремного лазарета спирт и инструмент по распоряжению военного врача…

Он замолчал, вопросительно глядя на меня. Проверяет на знание собственных бумаг, что ли? Ох и рыбина мне попалась.

Я раскрыл папку и положил перед ним предписание, повернув так, чтобы читать было удобно. Он снова невозмутимо надел очки.

— Вот здесь, ваше превосходительство. Распоряжения по распределению медицинских средств и по управлению гражданскими и тюремными лечебницами обязательны для всего врачебного персонала острова. И копия телеграммы Министерства юстиции о содействии, приложена к предписанию.

Он прочитал бумаги снова. Или не прочитал, а сделал вид, что читает. Потом положил лист на стол и снял очки.