— М-да. Это меняет дело.

— Тюремные лечебницы, — продолжал он, — в таком случае я обязываю содействовать вам. Опись можете начать хоть сегодня, я дам предписание начальнику тюрьмы. Помещения тоже возможны, но надо будет решать, какие. Вопрос сложный. Много вопросов возникает. Например, лошади, господин Дмитриев, лошади принадлежат уже не медицинской части. И люди в отрядах тоже.

— Я это понимаю, ваше превосходительство. Врачам приказать могу я. Чтобы командир выделил мне десять человек и шесть подвод, приказать можете только вы.

Он не ответил сразу.

Ляпунов смотрел на меня поверх сложенных рук, и я довольно ясно видел, что у него на лице. Молодой человек из Петербурга, приехавший вчера, в первые полчаса требует подводы, людей, здания, часть складов и вмешательство в порядок всех воинских частей. И обещает еще какие-то новые способы лечения, о которых скажет потом. А не слишком ли вы размахнулись, господин коллежский асессор.

Он этого не сказал. Но оно было написано у него на лице большими сверкающими буквами.

И еще надпись там же, прямо на лбу. Через две недели, через месяц кто-нибудь, здесь или в Хабаровске, спросят его: на каком основании вы отдали транспорт врачам, когда он был нужен войскам?

— Вот что, — сказал Ляпунов. — Решать это один я не хочу. Дело касается всех частей острова и обоих ведомств. Я созову совещание. Полковник Тарасенко, начальники частей, которые здесь, старший врач, начальник тюрьмы, другие лица. Вы изложите им то, что изложили мне. Каждый скажет, что он может дать и чего не может, приведет свои доводы. Тогда и решим. Сегодня, в канцелярии, в большой зале, к двум часам.

Понятно. Он не сказал ни «нет», ни «да». Через пару часов десять человек, каждый со своим хозяйством, которое ему жалко, скажут мне по очереди, что лошадей нет, людей нет, вообще ничего нет, и каждое «нет» ляжет в протокол. А он будет сидеть во главе стола, кивать и слушать. Если потом окажется, что я прав, совещание было, решение приняли, выслушав все доводы. Если наоборот — это установлено тоже после совещания, после «заслушивания сторон». Все по закону. Не подкопаешься.

Ну разве что японцы подкопаются. Они бумаги читать не будут. Они больше пулями и штыками аргументируют.

— Понял, ваше превосходительство.

— Готовьтесь. Вам будут возражать.

Нет, ну каков. Намекает, что практически на моей стороне, а сопротивляться будут другие. Он-то всей душой, но сами понимаете…

— Я готов все объяснять.

* * *

Глава 7

Домой я шел через площадь, мимо тюремного забора.

Аня сидела у окна с учебником анатомии. Семён во дворе колол дрова: кухаркины оказались сырые, он обнаружил это утром и решил вопрос по-своему.

— Ну? — спросила Аня.

— Совещание. В два часа. Всем гарнизоном будут объяснять мне, чего у них нет.

— А Ляпунов?

— А он будет председательствовать. Он юрист, он стоит над схваткой. Главное, чтоб было по закону, как я понимаю.

Бумаги, которые я писал в Сретенске, лежали в папке. Десять страниц, со ссылками на маньчжурский опыт, годные для Петербурга. Но здесь требовалось немного другое. Ляпунов почти прямо заявил: каждый скажет, что может дать и чего не может. Значит, на каждое «не могу» у меня должен быть готов следующий вопрос.

Я сел за стол, отодвинул самовар и взял чистый лист. Расписал по людям. Тюрьма: что там есть, кроме белья и спирта. Врачи: койки, запасы, где что лежит. Транспорт: не «сколько дадите», а «сколько ходит и куда». Помещения. Юг.

Внизу листа я нарисовал цепочку. Поле, санитар, носильщики, перевязочный пункт, подвода, лазарет. Шесть звеньев, между ними стрелки. Над стрелками между пунктом и лазаретом поставил знак вопроса.

Аня подошла и посмотрела через плечо.

— Что это?

— Это то, чего здесь нет… и в некотором смысле то, что здесь будет.

Я быстренько пообедал, надел китель и без четверти два вошел в канцелярию.

Пулевич стоял в коридоре у своей двери с папкой под мышкой и, похоже, ждал именно меня.

— Вы рано. Хорошо. Пойдемте, я вас представлю до начала. Вам с этими людьми работать.

В зале уже собирались. Длинный стол под зеленым сукном, стулья вдоль стен, на стене карта острова, такая же, как у Пулевича, только больше и без карандашных пометок. У окна отдельный стол, заваленный ведомостями частей. Окна на площадь, солнце, и в его свете по сукну ползла муха.

Полковник Тарасенко стоял у ведомостей и что-то в них смотрел. Лет пятидесяти, плотный, с седеющими усами, лицо обветренное, как у людей, которые полжизни провели на плацу и в поле. Он подал руку, назвался, посмотрел на мой китель и на погоны врача и вернулся к ведомостям. Начальник Александровского отряда. Все, что есть в посту и вокруг него, под ним.

Семевский, начальник округа, оказался человеком крупным, с седой головой и красным лицом, в штатском сюртуке, и руку пожал так, как жмут в деревне: крепко, всей ладонью.

— Николай Иванович. Мне сказали, вы с грузом. Если к пристани понадобятся подводы, обращайтесь, у округа найдутся.

— Спасибо, понадобятся.

Помощник губернатора фон Бунге, худой, очень прямой, лет сорока пяти, с короткой аккуратной бородой, в вицмундире. Он поклонился, назвал себя, Фридрих Федорович, и раньше всех сел за угол стола, к чернильнице. Перед ним лежала стопка бумаги.

Тюрьму представлял смотритель Малинин. Высокий, сухой, с седыми бакенбардами, узкое лицо, пенсне на шнурке. Лет пятьдесят. Он подал руку и посмотрел на меня так, будто уже прикидывал, что я у него отниму.

К Корнилову Пулевич подвел меня последним и по дороге сказал вполголоса: десять с лишним лет на острове, очень осторожный. Заведующий медицинской частью острова, старший врач окружного лазарета. Полноватый, сутулый, с большой седой бородой и в круглых очках. Он пожал руку коротко и сказал:

— Корнилов. Мне говорили о вас.

Больше ничего. Молодой человек из Петербурга с бумагой, по которой он теперь может отдавать приказы врачу, ставившему здесь лазареты, когда об этом молодом человеке никто не слышал, да и не могли слышать, потому что он в тот момент посещал гимназию. Что тут скажешь. Я бы на его месте тоже чувствовал напряжение.

Розанов, старший врач резервного батальона, пришел последним, за минуту до губернатора. Сразу видно было, что человек живет не в квартире, а в лазарете. Китель сидел плохо и вытерся на локтях, стрижен коротко, небольшие усы, лицо усталое, лет сорока с небольшим. Он единственный задал вопрос.

— Вы из Маньчжурии? С какого участка?

— Сводный лазарет, потом Харбин. Госпиталь Красного Креста.

— Очень интересно, поговорим.

Ляпунов вошел в два, минута в минуту. Все встали, он кивнул, сел во главе стола и показал мне на стул по левую руку от себя, рядом с фон Бунге. Справа сели военные: Тарасенко, Розанов, Пулевич у самой карты. Слева я, Семевский, Малинин, Корнилов. Писарь устроился за отдельным столом у двери, с чернильницей и с листами для протокола.

Место мне дали не случайно. Все за столом это поняли, и я тоже. Не врач, которого позвали ответить на вопросы, а человек, которого губернатор посадил рядом с собой. Как это понравилось Корнилову, я догадывался.

— Господа, — сказал Ляпунов. — Коллежский асессор Дмитриев прибыл на остров по особому предписанию военного ведомства. С его полномочиями я ознакомился. Он изложил мне ряд мер, которые затрагивают войска, гражданское управление и тюремное ведомство. Я не считаю возможным принять эти меры, не выслушав вас. Прошу говорить прямо и по существу. Господин Дмитриев…

Я повторил то, что говорил ему утром, только короче, минуты за три. Опись. Резерв. Подводы. Санитары в частях. Перевязочные пункты и склады на путях отхода. Санитарные правила. Помещения. Закупки и реквизиция.

— Если сжать все это до трех слов, господа, то мне нужны люди, транспорт и запасы. И нужны они до первого боя, а не после него. После него будет поздно.