Ляпунов помолчал и повернулся не к военным, как я ожидал, а к Корнилову.

— Сергей Павлович. Вы заведуете медицинской частью острова. Насколько сказанное соответствует действительности?

Вопрос был неприятный, и Корнилов это понял раньше меня. Его спрашивали при всех, не развалена ли медицина, которой он заведует десять лет.

— Позволю себе заметить, ваше превосходительство, — сказал он медленно, — что лечебные учреждения острова к обычным своим обязанностям подготовлены удовлетворительно.

— К обычным, — сказал я. — А к пятистам раненым?

Он посмотрел на меня поверх очков. Потом снял их.

— К пятистам одновременно?

Он помолчал и добавил:

— Нет.

Стало тихо. Он это сказал сам. Мне не пришлось ничего доказывать, и я был ему за это благодарен, хотя он вряд ли ждал благодарности. Признал.

— Сколько коек на острове, Сергей Павлович?

— Здесь около полутораста, считая тюремное отделение. В Дуэ сорок. В Рыковском шестьдесят. В Корсакове восемьдесят, но за Корсаков я не отвечаю, туда я не ездил два года. Запасы есть. Перевязочный материал, спирт, йодоформ, инструмент. Но они разбросаны. Часть в моем лазарете, часть в тюремных больницах, часть в Рыковском и в Дуэ, что-то в аптеках. Единой ведомости на сегодняшний день нет. Ее никогда и не требовалось.

— Именно поэтому первым пунктом стоит опись.

— Против описи я не возражаю. — Он надел очки обратно. — Я возражал бы против того, чтобы оголить лечебницы.

— И я против. В каждой лечебнице остается неприкосновенный минимум, его определяете вы. Все сверх минимума сводится в резерв.

Он подумал и кивнул.

Малинин ждал этого момента и не пропустил.

— Позвольте, господа. Что именно следует считать излишком? В Александровской тюрьме несколько сот человек. Тюремный лазарет рассчитан на них. Если из него изымут белье, спирт, лекарства…

— Никто не предлагает оставить тюрьму без лекарств.

— Но определить излишек может только тюремный врач. Он знает нужды тюрьмы.

— Прекрасно. Пусть определяет. Вместе со мной.

Малинин открыл рот и закрыл. Возражать на такое трудно.

— Скажите, Павел Константинович. В тюрьме есть швейная мастерская?

— Есть.

— Столярная?

— Разумеется.

— Кузница, слесарная? Люди, которые умеют работать с железом?

— Есть все. Тюрьма себя обслуживает сама.

— Значит, мне от вас нужны не только бинты.

Вот тут он насторожился по-настоящему.

Я объяснил. Носилки: не два, не десять, а полсотни, на обычных шестах, с холстом, по образцу, который я дам. Шины из тонких планок, для рук и для ног, по размерам. Ящики под перевязочные комплекты, чтобы их можно было погрузить на подводу и бросить с подводы, и ничего не разбилось. Мешки под белье и под сухари. Холщовые повязки, простые, косынки. Котлы починить, какие есть, и сделать подставки под них. Плотники: в тех помещениях, которые пойдут под лазареты, нужны нары, и нужны за сутки.

— Это работа не на неделю, — сказал Малинин.

— Это работа на неделю. Если начать сегодня и спешить. Работать от рассвета до заката и даже больше. Я намерен лично работать именно так.

— Люди заняты на казенных работах.

— Люди заняты на казенных работах и сейчас, и завтра, и будут заняты, когда японцы войдут в пост. Я прошу снять с них часть. Не всех. Скажите, сколько человек в швейной?

— Около сорока.

— Двадцать на мешки и повязки. Остальные шьют, что шили.

Он посмотрел на Ляпунова. Ляпунов молчал и смотрел на стол. Малинин что-то записал у себя в книжке и ничего не ответил, и я понял, что для тюремного ведомства это уже согласие.

— Если требуются помещения, Александр Дмитриевич… — начал Семевский.

— Вадим Александрович.

— Простите. Вадим Александрович. В Александровске помещения можно найти. Освободить их немедленно сложнее, но найти можно.

Он стал перечислять, не заглядывая ни в какие бумаги. Школа при церкви: зала, два класса, печи хорошие, колодец во дворе. Бывшая казарма старой команды у пристани, два барака, печи есть, крыша течет в одном месте. Интендантский склад за казначейством, наполовину пустой, там сухо и просторно, но нет кухни, кухню придется устраивать. Дом умершего в прошлом году купца, который стоит под опекой и в котором никто не живет, восемь комнат.

— Сколько это коек?

— Считать надо. Двести, если нары в два яруса.

— Двести достаточно для начала.

Семевский смотрел на меня и ждал, что я скажу дальше. Ждал, что я потребую освободить все это к завтрашнему утру.

— Мне не нужно завтра класть туда больных, Николай Иванович. Мне нужно завтра знать, куда я положу их послезавтра. Кто, куда, сколько, кто отвечает за печи и за воду. Бумага. Потом плотники Малинина. Потом уже койки.

Он понял сразу, и лицо у него стало другое: как у человека, которому дали не бесконечную работу, а конкретную.

— К вечеру составлю список, ваше превосходительство. С печами, с водой, с числом мест.

— Составьте, — сказал Ляпунов. — Поспешите.

Первое поручение легло на бумагу. Фон Бунге записал тоже.

— Теперь, — сказал Ляпунов. — Люди и транспорт. Поговорим об этом.

Тарасенко до этого молчал. Сидел, слушал, ни разу не посмотрел на меня. Возможно, из принципа.

— Лишних нет.

Два слова. Он не собирался их объяснять, но Ляпунов явно ждал рассказа, и он все-таки объяснил, хотя и глядя в стол.

— Обозных лошадей в отряде сто тридцать с небольшим. Подвод шестьдесят четыре, считая те, что дала тюрьма. Все расписаны. Огнеприпасы к орудиям и к пулеметам. Продовольствие на позиции и в Арково. Хозяйственные перевозки, дрова, вода. Связь. Если завтра начнется, у меня не хватит подвод вывезти патроны туда, где они понадобятся. Не то что раненых.

— Сколько подвод из этого числа вы можете выделить постоянно?

— Ни одной.

Спорить с ним я не стал. Спорить с человеком, у которого расписана каждая лошадь, бесполезно.

— Хорошо. Тогда иначе. Подвода с патронами идет на позицию. Сгрузили. Обратно она идет пустая?

Он поднял голову.

— Пустая. Или с чем придется.

— Сколько таких подвод в день?

— Смотря какой день.

— В день боя.

Он подумал.

— Двадцать. Тридцать. Все, которые ходят.

— Мне нужны две вещи, Георгий Петрович. Первое: небольшой постоянный санитарный резерв, который стоит при лазарете и никуда больше не ходит. Шесть подвод. Люди должны знать дорогу, лошади должны быть на месте, а не в лесу за дровами. Второе: обозные подводы, которые заранее назначены под раненых. В обычный день они возят, что возят. В день боя они идут на позицию с патронами, а обратно везут людей. Не пустые.

— И кто будет решать, когда они перестают быть обозными и становятся вашими?

Правильный вопрос. Военный. Он ждал, что я отвечу: я.

— Начальник отряда.

Он посмотрел на меня внимательно, наверное, в первый раз за все совещание. Потом откинулся на спинку стула.

— В таком случае это можно обсуждать. Шесть постоянных, это не немного. Но обсуждать можно.

Ляпунов чуть кивнул. Мне или ему, непонятно.

— Теперь санитары, — сказал Тарасенко, и тон у него снова стал прежний. — Вы сказали: несколько десятков человек из каждого отряда. Господин Дмитриев, у меня не учебный полк. У меня людей не хватает на позиции. В дружинах на бумаге двести, в строю полтораста, и из этих полутораста половина стрелять толком не умеет. Если я отдам вам из каждой еще два десятка…

— Я не прошу вывести их из строя. Они останутся в своих ротах.

— Тогда какие же это санитары?

— Это возможно, — вдруг сказал Розанов.

Он сказал это негромко, оттого очень впечатляюще, и Тарасенко повернулся к нему.

— Объясните, Алексей Матвеевич.

— Из каждой роты выбрать несколько человек. Толковых, и не самых слабых. За два-три дня научить остановить кровь, наложить жгут, перевязать, наложить шину, поднять и нести, чтобы не добить по дороге. Больше ничего. Они остаются в строю, стреляют, ходят в караул. Но когда рядом ранят товарища, они знают, что делать. Сейчас не знает никто. Раненого будут тащить четверо, и все четверо не будут стрелять, и притащат его так, что мне останется только ампутировать.