— Сколько таких надо? — спросил Тарасенко.

Розанов посмотрел на меня.

— По четыре человека на роту, — сказал я. — Для начала. И отдельная носильная команда при батальоне. Человек двадцать, из нестроевых, из обозных, из кого угодно. С носилками, которые сделает тюрьма.

— Четыре на роту.

Тарасенко подумал.

— Это можно. Четверых толковых на роту я найду.

Розанов больше ничего не сказал и даже не улыбнулся, но я понял, что он мне нужен. Не как подчиненный. Как человек, который скажет «это возможно» там, где полковник скажет «нет», и полковник ему поверит.

— Есть одно затруднение, — сказал Пулевич.

За столом он до сих пор не сказал ни слова. Сидел у карты с карандашом и слушал так, как слушают штабные: не перебивая и не забывая.

— Мы говорим об Александровске. Если все медицинское имущество собрать здесь и в Корсакове, часть его окажется не там, где понадобится.

Он встал и подошел к карте.

— Мы здесь. Дуэ. Арково. Рыковское, за хребтом. Если они высадятся здесь, — карандаш лег на берег южнее Дуэ, — дорога на Дуэ будет перерезана в первый же день. Если они высадятся севернее, у Мгачей, то же самое с Арково. Отряд, который отходит из Дуэ, пойдет не к нам, а на восток, в тайгу, к Рыковскому. И раненые пойдут с ним. Здесь, в Александровске, склад для них будет за спиной у японцев.

— Поэтому большие склады в Александровске и в Корсакове, — сказал я. — А малые на путях отхода. Столько, сколько нужно, чтобы отряд, который отошел, мог перевязать людей и накормить их. Не лечить. Перевязать, накормить, обсушить и вести дальше.

— Вот это разумно.

Он взял карандаш и стал ставить точки. Арково. Армудан. Дербинское. Рыковское. Точка на дороге из Дуэ, где она поворачивает к перевалу. Он ставил их быстро, не задумываясь, и я понял, что эти места он давно знает.

— При каждом отряде свой полевой запас, — говорил он. — На подводах, чтобы шел с отрядом. Дальше, на переходе, промежуточный склад. Дальше лазарет. Три ступени. Если отряд отрезали от лазарета, у него есть вторая ступень. Если и от нее, есть первая.

— Именно так.

— Тогда мне нужно знать, что лежит в каждой ступени. Вес, объем, число подвод. Вы это напишете, я положу на карту.

— Напишу сегодня.

Мы говорили с ним вдвоем полминуты, он у карты, я со своего места, и остальные слушали. Тарасенко смотрел на карту. Корнилов смотрел на нас с Пулевичем и о чем-то думал.

— И еще, — сказал Пулевич, не отходя от карты. — Юг. До Арцишевского вы сами в ближайшие дни доберетесь?

— Намерен.

— Тогда вам придется торопиться. Телеграф приказ ему передаст. Но людей перевязке по телеграфу не обучишь. И описи по телеграфу не сделаешь. Триста верст тропы, это три недели нормальным ходом. Если они высадятся в Аниве раньше, чем вы дойдете, все, что мы здесь решим про юг, останется на этом столе.

Он был прав.

— Сегодня, — сказал Ляпунов, — телеграфировать полковнику Арцишевскому. Об описи запасов, о выделении санитаров, о подготовке помещений. Господин Дмитриев прибудет следом.

Фон Бунге записал и, не поднимая головы, сказал первое за все совещание:

— Господа. Если мы собираемся изымать имущество разных ведомств, нам понадобится порядок учета. Иначе через месяц никто не установит, кому принадлежали сто аршин полотна и три котла, и на чей счет их отнести.

— Через месяц нас могут спрашивать совсем о другом, — сказал я.

И на другом языке. Через переводчика. Но это я добавил только мысленно.

— Возможно. Но если бумаги не мешают делу, лучше, чтобы они были.

Он говорил спокойно, не обижаясь, и предложил такую простую вещь, что возражать было нечего. Все изъятое выдается по расписке. В расписке источник, наименование, число, оценка. Отдельный чиновник ведет книгу чрезвычайного санитарного снабжения. Одна книга, один человек, все на острове проходит через нее.

Я подумал. Это была та бюрократия, которая мне нужна. Через месяц, если мы будем живы, кто-нибудь спросит, куда делся спирт из тюремного лазарета, и тогда пусть спрашивает у книги, а не у меня.

— Согласен. Только чтобы расписку писали после погрузки, а не вместо нее.

Фон Бунге поднял голову и, кажется, улыбнулся. Углами губ, на секунду. Потом записал и это.

Дальше я перешел к тому, о чем военные не думали вообще.

— Вода. Ноги. Сон. Пища. Ваше превосходительство, господа. Я говорил утром: в Маньчжурии на одного раненого приходилось двое больных. Больной с поносом выбывает так же, как раненый, только его никто не считает. Дружинник со стертыми ногами не дойдет до позиции. Это не медицина, это часть обороны, и заниматься этим должны не врачи, а командиры.

— Простите, господин доктор, — сказал Тарасенко. — Как я, по-вашему, должен во время войны обеспечивать солдат сухими ногами?

— Не обеспечивать. Требовать.

Я продолжил. У каждого запасная пара портянок, сухая, в мешке, и ротный проверяет это, как проверяет патроны. Осмотр ног в каждой роте раз в день, фельдшером или унтером, кого научат. Потертость лечится в тот же вечер, а не через три дня, когда она стала раной. Воду пить кипяченую, для этого при каждой роте котел и человек, который за него отвечает. Из ключей и ручьев сырую не пить, а если пить, то из тех, что выше по течению от лагеря, а отхожие места рыть ниже. Ниже, а не выше! Горячая пища раз в день, насколько возможно.

— А если невозможно?

— Тогда невозможно. Но половина этих вещей невозможна только до тех пор, пока никто за них не отвечает.

Тарасенко хотел что-то ответить, и Розанов его опередил.

— Георгий Петрович. После марша до Арково, месяц назад. Одиннадцать человек явились ко мне с такими потертостями, что два дня не могли надеть сапоги. Это двадцать верст. Без противника.

Тарасенко это помнил, по лицу было видно.

— Знаю, — сказал он.

— Из двух рот.

Полковник ничего не ответил. Но столичной теорией это уже не звучало, и все за столом это почувствовали. Семевский, к моему удивлению, кивал. Он, наверное, гонял по этим дорогам поселенцев на работы и знал про ноги не хуже Розанова.

Я достал свой лист с цепочкой и положил на сукно, между собой и Ляпуновым, так, чтобы видели и справа.

— Раненый. Вот он лежит на поле. Санитар из его роты перевязал. Носильщики вынесли. Перевязочный пункт, врач или фельдшер, там его перевязали как следует и вписали в список. Подвода. Лазарет. Шесть звеньев.

Карандашом я показал промежуток между полем и лазаретом, все, что посередине.

— Кто сегодня отвечает вот за этот участок?

Молчание.

Розанов ответил, потому что больше было некому.

— Формально командир части и старший врач.

— А практически?

Опять никто. Тарасенко смотрел на лист. Корнилов тоже. Пулевич смотрел на меня и ждал, что я скажу.

— Вот эту дыру я и хочу закрыть, — сказал я. — Для каждого отряда, заранее, на бумаге: где стоит перевязочный пункт, откуда и куда идут носильщики, по какой дороге идут подводы и куда именно везут. Кто за каждое звено отвечает, по фамилии. Чтобы в день боя это не решал ротный, у которого своих забот хватает.

— Это и есть штабная работа, — сказал Пулевич. — Мы ее сделаем вместе.

Ляпунов дал нам договорить и спросил то, чего я ждал.

— Господин Дмитриев. Утром вы упоминали еще какие-то меры особого характера. Новые способы лечения.

Малинин повернул голову. Семевский тоже. Фон Бунге перо не поднял.

Рассказывать при тюремщике и при канцелярии о плесени, которая лечит раны, я не собирался. Это не для протокола.

— Это касается непосредственно лечения ран, ваше превосходительство. Мне необходимо сначала показать это докторам Корнилову и Розанову. Сегодня же. Дальше они доложат вам сами и вместе со мной.

Розанов посмотрел на меня с интересом, который не пытался скрыть. Корнилов пытался, и не очень получалось.

— Что именно вы намерены нам показать? — спросил он.

— Лучше один раз увидеть, Сергей Павлович.