Ляпунов не стал настаивать. Он, по-моему, был даже доволен, что это пройдет мимо протокола.

— Хорошо, — сказал он. — Тогда я подведу итог.

Он говорил медленно, и писарь успевал.

— Первое. Опись медицинского имущества острова начать сегодня. Доктор Корнилов руководит. Господин Дмитриев имеет право знакомиться со всеми ведомостями и распоряжаться резервом в пределах своих полномочий. Второе. Тюремному ведомству выделить людей и мастерские для изготовления носилок, шин, ящиков и прочего имущества по особому списку, который господин Дмитриев представит смотрителю завтра. Третье. Полковнику Тарасенко совместно с господином Дмитриевым определить число подвод, которые могут быть назначены для санитарных нужд без ущерба для обороны. Четвертое. Из каждой роты выделить людей для обучения первой помощи. Число согласовать с командирами частей. Пятое. Господину Семевскому представить сегодня список помещений, пригодных для временных лазаретов. Шестое. Капитану Пулевичу совместно с доктором Дмитриевым наметить санитарные пункты и склады на путях отхода. Седьмое. Господину фон Бунге приготовить циркуляр начальникам округов и частей. На юг телеграфировать сегодня.

Он поднял глаза от стола и посмотрел на всех по очереди, слева направо.

— Возражения?

— Одно, ваше превосходительство, — сказал Тарасенко. — Чтобы при первом же приказе господина Дмитриева у меня не исчезла половина обоза.

— Я обещаю оставить вам хотя бы половину.

Кто-то фыркнул. Кажется, Семевский. Тарасенко хмыкнул в усы.

— Тогда начинаем понимать друг друга.

Ляпунов встал, и встали все.

Пока собирали бумаги, я смотрел на них и прикидывал, с чем я выхожу из этой залы. Пулевич мой союзник, и был таковым, наверное, еще вчера у карты: он увидел систему и оценил ее. Розанов тоже, и это дороже, потому что он практик и с ним будет проще, чем с кем угодно на этом острове. Семевский доволен: ему дали дело, а не бумагу. Фон Бунге не за меня и не против, ему все равно, кто прав, ему нужно, чтобы аврал превратился в распоряжения и ведомости, и это мне как раз подходит. Малинин смотрит на меня как на человека, который пришел вынести из его тюрьмы мастерские вместе с людьми. Он не ошибается. Корнилов задет, и задет крепко, но он уже понял, что унижать его я не собираюсь и что знаю кое-что, чего не знает он. Тарасенко скептик, самый важный из всех, но фантазером он меня уже не считает.

И Ляпунов. Он ушел первым и не сказал мне ничего сверх протокола. Могу поспорить, у него в голове сейчас примерно следующее: молодой человек требует слишком многого, и, к несчастью, большая часть его требований разумна.

Я подождал у дверей, пока выйдут Корнилов и Розанов.

— Господа. Я приглашаю вас к себе. Сейчас, если можете. Я привез с собой кое-что, и это надо посмотреть до того, как мы начнем опись.

— Далеко? — спросил Корнилов, потому что должен был что-то спросить.

— Через площадь.

Аня открыла нам сама. Кухарка ушла за водой, Семён был в сенях, при ящиках.

— Моя жена. Анна Николаевна. Доктор Корнилов. Доктор Розанов.

Корнилов поклонился и посмотрел на нее, как смотрят на слишком молодую жену слишком молодого начальника. Розанов просто поклонился.

— Она была в Чите на тифе и в Харбине. Считает пульс лучше меня.

— Это неправда, — сказала Аня. — Но спасибо.

Ящики стояли вдоль стены в сенях, восемь штук, и Семён по моему знаку стал открывать их один за другим. Крышки на винтах, он отвинчивал их отверткой, привычно, не торопясь. Мы вынесли то, что нужно показать, на стол в большой комнате, и Аня убрала со стола свой учебник.

Начал я не с главного.

Инструмент. Два хирургических набора, полных: ножи, зажимы, крючки, расширители, иглы, шелк, в отдельном футляре двойная серебряная канюля, которая на Шилке уже отработала один раз. Розанов взял зажим, попробовал замок, положил обратно. Кетгут в спирту, в запаянных трубках. Дренажные трубки резиновые, четырех диаметров.

— Это для живота, — сказал Розанов.

— Для живота. Если довезут за сутки. Если позже, никакой дренаж не поможет.

Перевязочное. Марля кипами, суровый холст, индивидуальные пакеты, бинты, вата. На вид много. Для батальона на один бой.

Аптека. Кокаин. Морфий в ампулах и в растворе. Висмут, опийные капли. Камфора, наперстянка. Соль, сода и сахар в отдельных жестянках, с прописью на крышке: сколько на ведро.

— Это что? — спросил Корнилов, взяв жестянку.

— Раствор для отпаивания. При дизентерии и при тифе. Человек умирает не от палочки, а от обезвоживания. Если вливать в него воду обратно, в тех же долях, через рот, глотками, он не умрет.

Он с сомнением посмотрел на меня.

— Соль и сода.

— И сахар. Дешевле лекарства не бывает.

Он поставил жестянку на место и ничего не сказал.

Дальше пошло то, чего они не видели никогда. Флаконы с темно-зелеными кристаллами и бутыль с раствором, спиртовым, двухпроцентным. Бриллиантовый зеленый, очищенный, наш с Веденским. Кокки его не переносят, а ткань он не жжет, как карболка. Я объяснил, как им пользоваться: на края раны, на ссадину, на потертость, на гнойник после вскрытия. Розанов открыл флакон, посмотрел на свет.

— Это же краситель!

— Да, он самый. Мажется, не отмывается неделю. Но очень полезный.

Уголь, березовый, активированный, в жестянках, для приема внутрь при поносе и при отравлениях. Хлорная известь в бочонке, отдельно, в сенях. Марганцовка. Серная мазь, деготь, скипидар очищенный и порошок пиретрума, все от вшей, потому что вошь на этом острове может оказаться страшнее японца. Лимонная кислота в кристаллах, сушеный шиповник, хвойный экстракт в бутылках.

— Цинга, — сказал Корнилов.

— Мне сказали в Петербурге, что на Сахалине цинга каждую весну.

Потом трубки. Изогнутые, для дыхания, из «Треугольника», и мешки к ним, с манометром. Розанов взял трубку, повертел, посмотрел на мешок и ничего не спросил. Я объяснил в двух словах, для чего это и как это делается, когда человек перестал дышать, а сердце еще идет. Он слушал, глядя на трубку.

Микроскоп в ящике, походный, «Цейс», и к нему набор красителей: метиленовый синий, по Граму, все, что нужно, чтобы посмотреть мазок крови, мокроту и прочее. Розанов открыл ящик, посмотрел и закрыл.

— У меня микроскоп есть, — сказал Корнилов. — Один. Старый. Красителей нет второй год.

— Теперь есть.

И последнее в этом ряду. Плоские коробки, картонные, штук сорок, и в них пластыри. Наклейки с сухой марлей, малые и средние. Наклейки с йодоформом и с ксероформом, отмеренными на подушке. Прорезиненные, для тех, кто работает с водой. Полоски без подушки, стягивать края. И походная лента, катушками, и накладки на пятку, и мозольные кольца, и салициловые кружки в отдельной коробке с длинным предупреждением на крышке.

Вот тут они оба замолчали. Розанов вынул накладку на пятку, приложил к ладони, отклеил, приклеил снова. Корнилов взял ленту и отмотал вершок.

— Клей не аптечный, — сказал Розанов. — Держит.

— Каучук, канифоль, окись цинка. Завод «Треугольник». Это их первые партии, пробные.

— Сколько?

— Мало. На один батальон на месяц, если не жалеть. На весь остров это ничто.

— Значит, будем жалеть, — сказал Корнилов.

Он сказал это без вопроса, как решенное, и это был первый раз, когда он говорил «будем». Мы обсудили это тут же, стоя над коробками, втроем. Солдатам на руки не давать. Пластырь держит фельдшер, выдает сам, клеит сам или при себе. Солдат обязан смотреть на свои ноги и идти к фельдшеру, как только заболело, а не когда лопнуло. Ленту в первую очередь, накладки во вторую, салициловые кружки только в лазарете, никому в ранец.

— А если фельдшер сам клеить не умеет?

— Научу. Это проще, чем жгут.

Корнилов спросил, откуда все это. Не пластыри, все вообще, восемь ящиков на одного врача.

— Часть дала Тверская лечебница, где я служил. Часть завод Утемана, пластыри и трубки. Часть я купил сам. Часть сделал сам.