— Сам?

— Зеленку, например. И уголь. Их еще нет в аптеках, но они будут. Когда появятся в армии — спросите что-нибудь полегче.

Он посмотрел на флакон с кристаллами, потом на меня. Врач, который сам делает себе лекарства, был, наверное, за пределами его представлений о молодых людях из Петербурга.

Оставался последний ящик. Семён принес его из сеней сам, поставил на стул и открыл.

Внутри, в опилках, в бумаге, лежали пробирки с высушенными культурами, запаянные, с номерами. И к ним посуда: чашки Петри, три дюжины, колбы, пробирки, спиртовки, бумажные фильтры, термометры. Все, из чего можно сделать лабораторию в любой комнате, где есть печь и окно.

— Это то, о чем я не стал говорить при Малинине, — сказал я. — Это плесень.

Розанов вынул одну пробирку и посмотрел на номер.

— Однако, — произнес Корнилов.

Я рассказал. Коротко. Плесень выделяет в среду вещество, которое убивает микробов. кокков. То, что гноит раны и убивает человека через неделю после пустякового ранения. Вещество проходит через фильтр, разводится, мерится по силе. Его можно положить в мазь и на рану, можно промыть рану раствором. В Харбине это делалось. Кости, флегмоны, перитониты. Аня жива, потому что ей вводили этот раствор в мышцу, когда ничего другого уже не оставалось. Об этом я сказал коротко. Аня стояла у окна и не отвернулась.

Я достал из папки копии статей. Харбинскую, о противобактериальном начале, с Гринбергом. Вторую, петербургскую, о том, как мерить силу. Положил на стол.

— Все здесь. Метод, титры, границы, чему помогает и чему нет.

Розанов взял верхний лист, прочел название и поднял голову.

— То-то мне ваша фамилия показалась знакомой. Дмитриев, Харбин. «Русское слово». Раненые в бараке, испытуемое средство. Я читал. Дважды. Потом искал в журналах и не нашел.

— В журналах пока нет. Но будет.

— Я, Вадим Александрович, сам хотел попробовать. Зимой. Прочел и думал: плесень, чашки, это же несложно. А потом тиф в батальоне, потом дружины, потом Арково. Когда тут что делать. Я один на батальон, у меня фельдшер и два санитара.

— Знаю.

— Сколько это растет?

— Неделю до первой мази, если все пойдет. Дальше постоянно. Это надо налаживать сейчас, потому что оно должно вырасти, а вырасти ему надо до того, как привезут первого раненого. Мне нужна комната. Теплая, с печью, чистая, с окном. Не в лазарете, там инфекция. Отдельно.

— И кто это будет делать? — спросил Корнилов. — Вы? Вам ездить на юг.

— Семён.

Корнилов посмотрел на Семёна, который стоял у ящика, вытирая руки.

— Он в Харбине вел всю плесень, — сказал я. — От засева до готовой мази. С двумя санитарами. Ему нужно только помещение, дрова, посуда, и чтобы никто не лазил в чашки руками. Остальное он знает лучше меня.

— Это так? — спросил Корнилов у Семёна.

— Так, ваше высокоблагородие.

Розанов положил статью на стол.

— Комната есть. При моем лазарете, в казарме, писарская, пустая, с печью. Тесная, но с окном. Завтра утром.

— Хорошо, — сказал Корнилов.

Он сказал это не мне и не Розанову, а ящику с пробирками. Потом снял очки, протер их платком, надел и посмотрел на Семёна.

— Когда взойдет, покажете мне первому. Я хочу это видеть.

* * *

В комнате не было ничего, кроме стола, стульев и карты. Карту Сахалина повесили на стену неделю назад. Южный берег, залив Анива, Корсаков, красная линия дороги на север, Александровск. На столе лежали донесения, сложенные стопкой, и пепельница.

Генерал-лейтенант Кэнсай Харагути сидел спиной к окну. Пятьдесят восемь лет, короткая седая голова, лицо неподвижное, руки на столе. Он командовал дивизией, которая через несколько недель должна высадиться на этот остров, и слушал доклад так, как слушал все: не перебивая и почти не спрашивая. Справа от него начальник штаба, слева, у стены, за маленьким столом, штабной офицер, который вел запись.

Докладывал майор Масуда Кэнъити, из разведывательного отделения штаба. Тридцать восемь лет, худощавый, с аккуратными усами, очень спокойный. Он говорил стоя, с бумагой в руке, но в бумагу не смотрел.

Русские продолжали укреплять Корсаков. Батареи на берегу, орудия с крейсера, окопы. На севере основная группировка оставалась у Александровска: два батальона, дружины, пулеметы. Дружины обучаются, обучение идет плохо. Ожидается прибытие еще одного батальона с материка, срок неизвестен. Состояние дорог известно и нанесено. Дорога с севера на юг для войск непроходима.

Харагути кивнул. Все это он знал и раньше, доклад только подтверждал.

— Есть еще одно изменение, ваше превосходительство. В Александровск только что прибыл чиновник из Петербурга.

— Какой чиновник?

— Врач.

Начальник штаба посмотрел на Масуду с недоумением. Харагути не изменился в лице.

— Продолжайте.

— Имеет особое предписание из Петербурга, о характере его точно не знаем. Известно, что оно дает ему власть над всеми врачами острова и что он подчинен непосредственно губернатору. После его прибытия губернатор сразу созвал совещание. Все начальники, военные и гражданские. После совещания начались распоряжения.

— Какие?

Масуда все-таки заглянул в бумагу.

— Опись всего медицинского имущества, во всех ведомствах. Тюремные мастерские получили заказы для войск: носилки, шины, ящики, мешки. Из каждой роты выделяются люди для обучения первой помощи. Назначены дополнительные помещения под лазареты, четыре здания в Александровске. Часть обозного транспорта резервируется под раненых. В частях и в дружинах введены санитарные правила. Привезены какие-то новые медикаменты, о которых не сообщают. На юг ушли телеграммы с такими же распоряжениями. По-видимому, это не все.

Харагути молчал.

— Все это сделал врач?

— После его прибытия, ваше превосходительство. Кто он, мы пока устанавливаем.

— Он военный?

— Формально врач.

— Я спросил не это.

Масуда помолчал. Ответ у него был, но он взвешивал, стоит ли произносить его при начальнике штаба.

— По нашему мнению, нет, ваше превосходительство. Не строевой. Но и не только врач. Врач он на бумаге. Врач не собирает на второй день совещание всего острова и не выходит с него с решениями, которые исполняются.

Харагути посмотрел на карту. На Александровск, на красную линию дороги.

— Даже если он сохранит русским сто раненых, это не изменит исхода операции.

— Согласен, ваше превосходительство. Нас беспокоит другое.

Масуда подошел к карте.

— Александровск. Рыковское. Корсаков. До его прибытия медицинские учреждения, войска и тюремное ведомство действовали раздельно. Каждое само по себе. Разбитый отряд рассыпался бы в тайге, и мы собирали бы его по частям, отряд за отрядом. Теперь их пытаются свести в одну систему. Если отряд, который мы разбили у берега, отойдет не куда попало, а к подготовленному складу, где его перевяжут, накормят и переобуют, он через два дня снова будет стрелять. И это не сто человек, ваше превосходительство.

Начальник штаба хотел что-то сказать, Харагути поднял руку, и тот промолчал.

— Один русский врач не изменит соотношения сил, — сказал Харагути. — У нас дивизия. У них несколько тысяч плохо обученных людей и каторжники.

— Да, ваше превосходительство. Соотношения сил он не изменит. Он может изменить продолжительность операции. Неделя. Две. Переговоры будут, и скоро. Если к их началу остров не будет наш полностью, весь, от Крильона до Александровска, это многое изменит.

Харагути молчал долго. Штабной офицер у стены перестал писать и ждал.

— Если это можно сделать быстро, устраните его.

Он сказал это тем же голосом, каким говорил о дорогах.

— Слушаюсь.

Масуда поклонился, взял со стола свою бумагу и вышел.

Его кабинет был через коридор. Он закрыл дверь, открыл сейф, вынул из него не ту папку, с которой докладывал, а другую, тонкую, с одним словом на обложке: «Сахалин». Раскрыл, посмотрел и закрыл снова.