Помощник, молодой поручик, ждал у стола.

— Передайте сообщение по прежнему каналу. Срочность первая. Необходима ликвидация человека.

* * *

Глава 8

К Ляпунову я пришел в девятом часу. Он уже сидел за столом и первым делом спросил про список для смотрителя.

— К полудню, ваше превосходительство. Малинин получит его сегодня.

— Хорошо. Тогда с чем вы?

Я положил перед ним папку. Бумаги в ней были не по медицинской части. Четыре листа. На первом прицел. На трех других трубы разной длины: короткая, подлиннее и третья, почти в половину винтовочного ствола.

Ляпунов надел очки и разложил листы перед собой в ряд. Смотрел по очереди, не торопясь, и наконец снял очки.

— Господин Дмитриев. Вы врач.

— Врач, ваше превосходительство. Поэтому и принес.

Он удивился и очень вопросительно посмотрел на меня.

— Японский офицер, которого убили за версту до атаки, никого в атаку не поведет. Пулеметчик, которого сняли, пока он ставил пулемет, не положит роту. Для меня это раненые, которых не будет. Самые быстро вылечивающиеся раненые на свете.

— Вчера полковник Тарасенко сказал, что половина дружин не умеет стрелять. Научить их за месяц сложно. Но кое-что все-таки в наших силах.

— При помощи этого?

Он постучал пальцем по первому листу.

— Да. И не только.

Он взял второй лист.

— Это на наган. У нагана, когда взводишь курок, барабан надвигается на ствол, и газ между ними не уходит. Поэтому наган заглушить можно, а другой револьвер нельзя, у другого из щели все равно бахнет. В Маньчжурии такой прибор уже был в деле. Ночью, когда пластуны снимали японского командира. Заявка на привилегию лежит в Главном артиллерийском управлении.

— Интересно, — кивнул Ляпунов.

— Второй на трехлинейку. Тихой он винтовку не сделает. Звук станет глуше, и понять, откуда стреляют, будет труднее. А если зарядить патрон слабее, чтобы пуля шла медленнее звука, она перестанет щелкать на лету. Тогда выстрел слышно шагов за семьдесят, не дальше. Бьет такая пуля ближе, но в тайге далеко все равно ничего не видно.

— Что значит «пуля щелкает»?

— Пуля трехлинейки летит быстрее звука и щелкает сама, как кончик кнута. Под обстрелом из-за этого кажется, что стреляют со всех сторон.

Он взял третий лист.

— А этот?

— Тоже на винтовку. Большой и тяжелый. Выстрела из него почти не слышно, но с ним не побегаешь, он для засады. Стрелок сидит в секрете и бьет, а найти его можно, только если на него наступить. Ну, почти.

Ляпунов сложил три листа стопкой и отодвинул.

— Трубы ваши я понимаю. Чтобы выстрела не было слышно. Мысль простая, хотя и…

Он поискал слово.

— Разбойничья.

— Охотничья, ваше превосходительство.

— Пусть будет охотничья. А вот это, — он снова надел очки и вернулся к первому листу, — «прицел диоптрический». Что это такое?

— Прицел с глазком. Кольцевой, если угодно. Позвольте лист бумаги.

Он подал чистый лист. Я проколол его пером посередине и вернул.

— Снимите очки, ваше превосходительство, и прочтите что-нибудь сквозь дырку.

Предписание лежало тут же, на краю стола. Ляпунов помедлил (видимо, решал, подобает ли так вести себя генералу), но очки снял. Поднес лист к глазу и наклонился над бумагой.

— Читается, — сказал он, помолчав.

— Без очков вы бы его скорее всего не прочли.

— Не прочел бы. Любопытный феномен.

Он надел очки обратно, а проколотый лист положил к чертежам.

— Глаз не умеет смотреть сразу на три вещи на разном расстоянии, — сказал я. — Прорезь целика у самого носа, мушка на конце ствола, цель за четыреста шагов. Взгляд разбегается. Глазок стоит вплотную, и прорези больше нет. Глаз сам находит середину кольца, этому его учить не надо. Остаются мушка и цель.

— И так, как я понимаю, проще попадать?

— Да, проще и лучше, чем со штатным.

Ляпунов положил ладонь на лист.

— Господин Дмитриев, я юрист. В прицелах я понимаю не больше, чем в хирургии. И вы, простите, тоже не оружейник. Это должен посмотреть человек, который понимает. Если он одобрит, он же вам и поможет.

— Кто, ваше превосходительство?

— Полковник Тарасенко. Войска его. Если он найдет, что это нужно, то решим, как производить. Потом доложите мне о результатах ваших разговоров.

Он взял бланк и написал несколько строк.

— Смотрителю, о мастерских. Отдадите, если полковник согласится.

Я взял бланк. Сам Ляпунов опять ничего не решил, но бумагу выдал заранее, на тот случай, если решат другие. Это я уже начинал ценить.

Тарасенко я нашел у плаца. Он стоял, заложив руки за спину, и смотрел, как дружина учится рассыпаться в цепь. Командовал тот самый, что и в первый день: молодой, злой, с голосом, который было слышно очень далеко. Он бегал вдоль строя и кричал.

— Поручик Гурьев, — сказал Тарасенко. — Прислали в апреле из Маньчжурии. Два ранения, хороший офицер. К обеду сорвет голос, и мне придется давать ему помощника. Здравствуйте, доктор. Что у вас?

Я отдал ему записку губернатора и первый лист. Он отвел чертеж на вытянутую руку, как делают дальнозоркие, и изучал его молча.

— Вчера вы у меня подводы забирали. Сегодня принесли прицелы. Завтра что, пушки?

— Пушек я делать не умею, Георгий Петрович, — холодно сказал я.

— Это хорошо! — кивнул он.

Я дал ему остальные листы. Он перебрал их, на трубах задержался и вернул все, кроме первого.

— Я не стрелок, доктор. Сейчас, во всяком случае. Прицелы не мое.

Он повернулся к унтеру, стоявшему поодаль.

— Колесникова. Из оружейной. Живо.

Колесников пришел через пять минут, на ходу вытирая пальцы ветошью. Штабс-капитан лет тридцати пяти, худой, темноволосый, с глубоко посаженными глазами, заведующий, как сказал Тарасенко, оружием резервного батальона.

— Посмотрите, Лев Прокофьевич.

Колесников взял лист и перестал вытирать пальцы.

— Диоптр.

— Вы знаете, что это? — спросил я.

— У швейцарцев на штуцерах. В Офицерской стрелковой школе был один такой, для показа. Я из него стрелял на пятьсот шагов в игральную карту.

Он снова заглянул в лист.

— Для войск у нас этого никто не делал. А напрасно.

— Годится? — спросил Тарасенко.

— Если сделать хорошо, годится. Если плохо, будет хуже штатного.

— Сможем сделать?

— У нас в оружейной тиски, напильник и слесарь, который любит выпивать.

Колесников подумал.

— Только у Малинина. При тюрьме механическая мастерская.

— Губернатор уже написал смотрителю, — сказал я.

Тарасенко посмотрел на меня.

— Вот как. К губернатору вы раньше меня успели.

— Он меня к вам и послал.

Тарасенко хмыкнул в усы.

— Ладно. Колесников, идите с доктором и посмотрите, что будет получаться. Если сделают как следует, по пять на роту, лучшим стрелкам. И охотничьей команде. Для начала. Но перед этим испробуем, конечно.

Тарасенко кивнул и отвернулся к плацу.

— Гурьев! Промежутки! У вас между людьми телега проедет!

Мастерские стояли за тюрьмой, отдельным двором, который спускался к речке. Кирпичная труба, навес с дровами, кузница с открытыми воротами, в глубине горн. Из длинного сарая по соседству визжала пила. У крыльца столярной двое в халатах складывали шесты, одинаковые, в два человеческих роста.

Колесников, попросив меня подождать, сбегал за винтовкой.

— Носилки, — сказал я, когда он вернулся.

— Ваши? — спросил Колесников.

— Мои. Вчера заказал. Не думал, что начнут сегодня.

Надзиратель у ворот прочел бланк губернатора, козырнул и повел нас в механическую.

Внутри было жарко и шумно. Под потолком через все помещение шел вал, от него к станкам спускались ремни. Все это хлопало, свистело и крутилось от паровика, который стучал за стеной. Станков я насчитал семь. У каждого человек в фартуке, у кого поверх халата, у кого поверх рубахи. Двое обернулись на нас и тут же снова наклонились к работе.