Там было сказано: хочешь двадцать пять рублей, разбей окно в зеленом доме у почтово-телеграфной конторы. Сделаешь, иди в распадок за слободкой, к старой лиственнице, где выворотень. Под корнем жестянка. Деньги будут там.

За двадцать пять рублей на острове режут и не спрашивают кого. А тут окно.

Я понимал, что это проверка. Посмотреть, сделаю или нет и не буду ли болтать. Ночью я разбил окно камнем, убежал, а утром отправился к лиственнице. Жестянка стояла под корнем, в ней были деньги бумажками и новая записка: приходи сюда каждый день, даже если долго ничего нет, потом что-то появится.

Так я и стал ходить. Поставил в распадке силки на зайцев, чтобы было зачем. Место тихое, темное, до дороги полверсты, никто туда не заглядывает.

Про записки я не думал. Кто пишет, для чего, откуда деньги. Кому-то что-то надо, и он за это платит. Мне этого хватит. Записки я жег в печке.

Второе задание пришло через месяц. Пробить днище у лодки, которая стоит на берегу выше пристани, крашеная суриком. Пятьдесят рублей. У лодок был сторож, но сторож спал. Деньги я получил через два дня.

Потом долго ничего не было. Я ходил к лиственнице каждый день, всю осень и всю зиму, по снегу, и жестянка стояла пустая. Я уже думал, что все кончилось.

В мае пришла записка про Куприянова. Поселенец, жил на отшибе, на заимке в семи верстах по Арковской дороге, ходил в тайгу за соболем и брался водить людей по тропам. Убрать, и чтобы не нашли. Пятьсот рублей.

Я подкараулил его на тропе, когда он возвращался с капканов. Он меня даже не увидел. Я отволок его в болото за ручьем и утопил в трясине. Его искали недолго. На Сахалине есть где пропасть.

За что его, я не спрашивал. В записке не было, а мне не надо. Бревно я тоже не спрашиваю, за что его пилю.

Эти деньги я зарыл под полом и первый месяц не тратил ни копейки. Потом стал брать понемногу. Табак, чай. Сапоги новые, и то когда старые совсем развалились. На острове много лучше не тратить.

Позавчера в жестянке лежала новая записка.

Доктор, который приехал из Петербурга. Живет в казенном доме в одной улице от площади, с женой и с помощником. Сделать быстро. В пять дней тысяча рублей.

Тысяча. Больше, чем все прежнее вместе. С тысячей можно выписаться отсюда, уехать в Хабаровск и открыть там что хочешь. Хоть трактир.

Мне стало весело. Первый раз за много лет.

Я прикинул два способа.

Первый, ночью в дом. Замок там наверняка дрянной, такие я открывал гвоздем. Доктор спит, и я сделаю его раньше, чем он проснется, а револьвер ему не поможет, даже если лежит под подушкой. Но в доме жена. И помощник близко. Молодой, крепкий, я видел, как он колет дрова во дворе: рука у него хорошая. Сени общие, на четыре квартиры, за стенкой чиновники. Шум мне не нужен.

Тогда дорога.

Днем доктор был везде: в канцелярии, в тюрьме, на стрельбище, у Корнилова. К дому он идет короткой дорогой, по краю оврага. Там ни одного фонаря. И до леса триста шагов.

Как сделать, чтобы человек не крикнул, я знаю давно. А если и крикнет, пока из казармы выбегут, я буду в лесу. По темноте за мной никто не пойдет. И не узнают, кто это. Утром я выйду на лесопилку, как всегда, и буду пилить бревна.

Сегодня пасмурно, и к одиннадцати стемнело совсем.

Я за углом. Нож за голенищем. Слышно, плещет вода на море и у раскрытого окна кто-то кашляет. Иногда я отхожу посмотреть.

Вот. Сейчас.

Дверь лазарета открывается, на крыльцо падает свет. Выходит человек, говорит что-то назад, и свет пропадает.

Он.

Идет по дороге бодро, быстро. Каблуки стучат по земле. О том, что его здесь ждут, он не думает.

Он пройдет рядом со мной.

Один прыжок, и все.

* * *

* * *

Глава 9

…Я шел и думал, что делать завтра. Столько всего, что не знаешь, с чего начать. Как все успевать — непонятно. Но как-то надо. В общем, голова кругом.

Поэтому я заметил его поздно.

Он вылетел на меня из-за угла.

Светлое пятно лица, борода. Молча. В правой руке огромный тесак.

Браунинг в кармане сюртука, а тот под застегнутой шинелью.

Не успеваю.

Мысленно выругавшись на себя, я отпрыгнул в сторону и приготовился уворачиваться и перехватывать нож. Вот только шансов маловато. Только в кино безоружные могут вести рукопашную схватку против врага с мечом.

Выстрел ударил впереди. Вспышка на мгновение выхватила его целиком: полуоткрытый рот, нож. Его дернуло. Второй выстрел, третий. Он повернулся на звук, будто хотел понять, кто это, сделал шаг к бревнам и повалился. Я отскочил. Нож стукнул по дереву и отлетел в траву.

Выстрелы шли дальше, в лежащего, один за другим. Я наконец вынул браунинг, но стрелять было уже не в кого.

Потом стало тихо. Шумел ветер.

— Вадим!

Аня стояла на тропе, в платке, наброшенном на плечи. Кольт она держала двумя руками, стволом туда, где лежал человек. Она все нажимала на спуск, а пистолет больше не стрелял.

— Все, — я подошел к ней. — Аня, все. Отдай.

Пальцы разжимались с трудом. Руки у нее были ледяные.

— Я не могла сидеть дома, — сказала она.

Голос спокойный и какой-то чужой.

— Не могла, и все. Места себе не находила. И пошла тебе навстречу.

Ее кольт я сунул в карман шинели. Браунинг все еще был у меня в руке, и я не сразу сообразил, куда его деть. Тоже чего-то распереживался. Непонятно, с чего.

— Я иногда чувствую, что человек идет, — тихо произнесла Аня. — С детства. Маленькая была, говорила маме: сейчас позвонят. И через минуту звонили. Мама с папой надо мной посмеивались. Поняла, что ты идешь. И почему-то забеспокоилась.

Она помолчала.

— Вот так.

Со стороны казарм уже кричали. Хлопнула дверь, кто-то бежал к нам с фонарем, и свет прыгал по траве.

— Ну что, — сказала Аня. — Ты был прав, что взял меня с собой? Или жалеешь по-прежнему? Женщина должна дома сидеть?

Судя по голосу, она уже пришла в себя и стала прежней Аней.

Отвечать было нечего. Я убрал браунинг и обнял ее.

— Стой! Кто стрелял?

— Доктор Дмитриев, — сказал я, не отпуская Аню.

Солдат было четверо, с винтовками, впереди унтер с фонарем. Унтер поднял фонарь над тем, что лежало у бревен, и сказал что-то очень неуставное.

Я оставил Аню и присел рядом. Он лежал на боку, подвернув под себя руку. Я перевернул его на спину. Мужик за сорок, крупный, с коротко подстриженной бородой, в темном армяке. Пульса на шее не было. Зрачки широкие, на свет не ответили. Пули легли в грудь, в шею и одна в щеку, под самый глаз. Сколько их всего, я считать не стал. Под головой натекла лужа, черная при таком свете.

— Никак Сизов, — сказал унтер и опустил фонарь ниже. — С лесопилки. Я у них весной доски принимал.

Один из солдат пошарил в траве и поднял нож. Поднес к свету, повертел.

— Ну и тесак. Таким не то что горло, голову снимешь.

Нож был самодельный, кованый, тяжелый, длиной почти с мое предплечье. Рукоять обмотана смоленой бечевкой.

Из начальства первым прибежал Розанов. Оглядел меня, Аню, убитого. Видимо, понял, как все случилось и что стреляла Аня. Отвернулся и посмотрел на нее уже с восхищением.

— Вы целы?

— Да, все хорошо.

Он все равно присел над телом, тронул шею двумя пальцами, подержал и поднялся.

— Тут делать нечего. — Он повернулся к Ане. — Вам бы сесть.

— Я постою.

Семён прибежал с наганом в руке. Увидел Аню и встал.

— Анна Николаевна… Вы же сказали, на крыльцо.

— Я и вышла на крыльцо. А потом пошла дальше.

Семён повернулся ко мне.

— Недоглядел, Вадим Александрович.

— Потом.

Народ подходил. Солдаты из казармы, кто в сапогах на босу ногу, кто с винтовкой. Поселенцы из крайних изб, две женщины в платках, чей-то кучер. Пришел Тарасенко, застегивая китель на ходу. За ним Пулевич, с револьвером, который он так и не убрал в кобуру. Малинин накинул шинель на плечи, но пенсне на шнурке не забыл. Семевский прибежал без шапки, красный и запыхавшийся. Фонарей стало много, и у мостика сделалось светло.