Малинин поглядел на убитого, надел пенсне и поглядел еще раз.

— Сизов, Никифор. Из мещан, — сказал он так, будто читал из статейного списка. — Кражи, вроде. Каторгу отбыл, поселенец. Взысканий не имел.

— Тихий был мужик, — сказал кто-то из поселенцев. — Не пил. Слова лишнего не скажет.

— Здесь почти все тихие, — сказал Малинин и снял пенсне.

Семевский смотрел на нож в руках у солдата.

— Грабеж? Как тот, в слободке?

— Нет, тут другое — сказал Пулевич.

— Он ждал вас, доктор, — сказал Тарасенко. — Знал, что тут пойдете.

Ляпунов пришел чуть ли не последним, пешком, в сопровождении солдат из охраны. Ишь ты, целый губернатор пожаловал. Вот они, маленькие поселения. В Петербурге господин Трепов едва ли вышел бы глянуть, кто тут стрелял среди ночи.

Впереди Ляпунова шел его служитель с фонарем. Сюртук на губернаторе был застегнут на все пуговицы, а фуражку он забыл, и лысина под фонарями блестела. Перед ним расступились.

— Что здесь произошло?

— Покушение на доктора Дмитриева, ваше превосходительство, — сказал Тарасенко. — Нападавший убит.

— Кем?

— Моей женой, ваше превосходительство, — сказал я.

Ляпунов перевел взгляд на Аню. Она стояла рядом со мной, в своем платке, и смотрела на него спокойно. Губернатор поднес руку к лицу, туда, где обычно сидели очки, и опустил.

— Сударыня…

Больше он ничего не сказал.

— Ваше превосходительство, — сказал Тарасенко. — Доктору нужна охрана. Хотя бы по вечерам. Людей я дам.

— Правильно, — сказал Ляпунов. — Распорядитесь, Георгий Петрович. Каковы причины нападения?

— Будем устанавливать, — ответил Тарасенко.

— Теперь я сам буду с ним везде ходить, — сказал Семён.

— Нет, — сказал я. — На тебе другие обязанности.

Семён хотел возразить, глянул на Аню и не стал.

Полиция пришла, когда главное уже сказали. Пятеро, с двумя фонарями. Впереди шел человек среднего роста, широкоплечий, в форменной фуражке. Он козырнул губернатору, выслушал Тарасенко, и с полминуты разглядывал убитого, нож и меня. Лет сорока. Из-под фуражки видны коротко остриженные темные волосы с проседью, усы небольшие. Лицо спокойное, будто тут такое по десять раз за день.

— Чернов, Александр Васильевич, — сказал он и подал мне руку. — Заведую полицейской частью поста. Вы не ранены, доктор?

— Нет.

— А сударыня?

— Тоже нет.

— Вы стреляли, сударыня?

— Я.

— Сколько раз?

— Все, сколько было, — сказала Аня.

Чернов кивнул и повернулся к людям.

— Расходитесь. Что, покойников не видели? Солдаты, останьтесь. Вы двое туда, вы сюда, и никого не подпускать. Господа, — это уже относилось к начальству, — прошу вас задержаться.

Расходились неохотно. Поселенцы уходили последними и все оглядывались.

Чернов присел над убитым и обыскал его. Быстро, по порядку, как обыскивают на этапе: карманы армяка, штанов, за пазухой, пояс, подкладка. Ни кисета, ни спичек, ни копейки. Человек пришел сюда пустым, чтобы ничего не выронить. Из левого сапога Чернов вынул второй нож, поменьше, в ножнах из бересты, и положил рядом с первым.

— Сапоги новые, — сказал он, ни к кому не обращаясь. — Хорошие. Не по лесопилке сапоги.

Розанов послал санитара в лазарет, тот вернулся с рогожей, и убитого накрыли. Из-под рогожи торчали сапоги.

Чернов отвел губернатора на два шага в сторону. Говорил он тихо, но я стоял близко.

— Ваше превосходительство, надо сейчас же обыскать, где он жил. Сейчас, ночью. К утру соседи растащат все, что у него было, и то, что нужно нам, тоже.

— Делайте, — сказал Ляпунов. — Делайте, Александр Васильевич.

Чернов вернулся ко мне.

— Пойдете со мной, доктор?

— Зачем?

— Вы врач. Врач иногда видит то, чего другие не видят. Я знаю, сталкивался.

— В избе у поселенца?

— Да.

— Я тоже пойду, — сказал Пулевич.

Семевский только кивнул: слободка была по его части, и поселенцы тоже.

— Семён, отведите Анну Николаевну домой. И будьте с ней.

— Кольт, — сказала Аня и протянула руку.

Я отдал. Она положила его в карман юбки и пошла с Семёном к посту. Двое солдат по знаку Тарасенко двинулись следом.

До слободки было с полверсты. Полицейские с фонарями шли впереди.

— Давно вы на острове? — спросил я Чернова.

— Седьмой год. До того двенадцать лет в полку, унтером. Потом перешел в полицию, на материке, а оттуда сюда.

— А сыску где учились?

— Нигде. — Он кивнул на темные избы впереди. — Самоучка.

Изба Сизова стояла третьей от края, низкая, в два окна. Чернов постучал кулаком в дверь, подождал и постучал еще.

— Полиция. Открывай.

Открыл старик в одном белье, с сивой бородой. За его спиной на нарах сел рябой парень лет двадцати пяти. Оба щурились на фонарь.

— Никифор где? — спросил Чернов.

— Так с вечера ушел, ваше благородие, — сказал старик. — К силкам, в распадок. Он всегда по вечерам к силкам ходит.

— Больше не пойдет.

Старик все понял перекрестился. Парень вытаращил глаза и так и остался сидеть на нарах.

Внутри печь, нары вдоль двух стен, стол. Бревна закоптились до самого потолка. Чернов велел засветить коптилку и спросил, где место Сизова. Старик показал на нары у печки.

Чернов начал с сундучка под нарами. Рубаха, портянки, кусок мыла, моток дратвы и брусок для ножа, сточенный посередине, как седло. Больше ничего. Он простучал нары, заглянул под них с фонарем, вытряхнул тюфяк. Пулевич стоял у двери. Семевский вполголоса расспрашивал старика, когда Сизов уходил и когда возвращался, и старик отвечал, что всегда в одно время и всегда тихо.

Я смотрел на стену над нарами. Копоть лежала на ней, как по всей избе, а в углу, у паза, ее не было. Пятно с ладонь, светлее остального: сюда часто лазили пальцами. Так на немытой коже остается чистый след от повязки.

— Александр Васильевич. Гляньте вот здесь.

Чернов глянул на пятно, на меня и поддел ножом мох в пазу. Мох вышел одним куском. За ним в бревне была выдолблена ямка с кулак, и в ней лежал сверток в тряпке.

Деньги Чернов пересчитал тут же, на столе, при коптилке. Шестьдесят восемь рублей, бумажками по пять и по три, и немного серебра.

— На лесопилке за такие деньги год горбатиться, — сказал Семевский.

Между бумажками лежала записка, сложенная вчетверо. Чернов развернул ее, прочел, поднес ближе к огню, прочел еще раз и протянул мне.

«Доктор, который приехал из Петербурга. Живет в казенном доме в одной улице от площади, с женой и с помощником. Сделать быстро. В пять дней тысяча рублей».

Карандаш, печатные буквы, аккуратные, и ни одной ошибки: даже ять в «доме» стоял на своем месте. Бумага плотная, почтовая. Каторжный такой записки не напишет, и бумаги такой у каторжного нет.

Тысяча рублей. Хоть не продешевили. Не обидно.

Другие записки, если они были, он, надо думать, сжигал. Эту хранил при деньгах, как расписку, пока не получит свою тысячу.

Полицейские по знаку Чернова вывели старика и парня наружу.

— Это не грабитель, — сказал Чернов. — Грабителю тысячу рублей не обещают. Это японцы.

— Японцы? — Семевский уставился на записку у меня в руке. — Здесь?

— А кому еще нужен доктор, который готовит остров к войне? Каторге? Каторге, Вадим Александрович, вы пока ничего плохого не сделали.

Чернов забрал у меня записку и сложил по старым сгибам.

— Узнали, что вы тут налаживаете медицину, и решили убрать. И сообщили своим… причем как быстро! Выходит, кто-то все узнал сразу, как если бы сам сидел на ваших совещаниях. Сразу передал. И приказ пришел сразу, сюда.

Он помолчал.

— Загадка.

Из тех, кто стоял сейчас у стола, трое сидели на том совещании: я, Пулевич и Семевский. Пулевич смотрел на записку, Семевский на Чернова. Никто ничего не сказал.

Чернов сунул записку за обшлаг.

— Пол поднимем утром, при свете. А этих двоих ко мне, до утра.

— За что, ваше благородие? — спросил старик.