— За компанию.

Ляпунов, как выяснилось, не ложился. Служитель провел нас в кабинет, и губернатор сидел там за столом, при лампе, в том же застегнутом сюртуке. Перед ним лежал чистый лист бумаги. На Ляпунова бумаги, похоже, действуют успокоительно. Он среди бумаг в своей среде обитания.

Докладывал Чернов, коротко, по порядку: изба, пятно на стене, деньги, записка. Записку он положил на стол.

Ляпунов надел очки и прочел ее. Снял очки.

— Этого не может быть.

— Может, ваше превосходительство. Это японский заказ, и заказ срочный. И вероятнее всего, доносит им кто-то из своих. Из близких. Кто знает, что решают у вас здесь, и узнает это в тот же день.

— Однако… — Ляпунов встал, дошел до темного окна, постоял и вернулся к столу. — Я этих людей знаю не первый год. Александр Васильевич, что же нам теперь делать?

— Думать будем, ваше превосходительство. А пока надо быть осторожнее. И поменьше делиться планами. Даже со своими.

— Да. Да, разумеется. — Он опять надел очки и тут же снял. — Но подозревать кого-либо без доказательств я не могу.

— Никто и не просит, ваше превосходительство. Пока.

Ляпунов помолчал и кивнул.

— Хорошо. Действуйте. И докладывайте мне. Письменно. Хотя нет, опасно. Давайте лучше устно.

Дома на кухне горела лампа. Семён сидел за столом, перед ним лежал наган. У крыльца стояли двое солдат Тарасенко.

— Спит, — сказал Семён раньше, чем я спросил. — Сама легла. Кольт зарядила, я только патроны подал.

Аня спала одетая, поверх одеяла, лицом к стене. Ее кольт лежал на стуле у изголовья.

Из-под кровати я вытащил чемодан. Мой большой кольт так и пролежал в нем с самого Петербурга. Я откинул барабан, вложил шесть патронов и закрыл.

Браунингом тут не обойтись. Аня выпустила в Сизова весь магазин того же калибра, что у моего браунинга, но он умер не сразу. Окажись я с браунингом один, пары шагов бы ему хватило, чтоб ударить тем тесаком. А сорок пятый калибр кладет человека сразу, это я видел не раз. Тяжелый, конечно. Ничего, привыкну заново. И клапан на кобуре не застегивать. Да, носить в кармане шинели или в кобуре.

Кольт я положил на стул у кровати, разделся и лег. Спать не получалось.

Как они узнали? И как успели?

Записку написали, когда я уже был здесь. Значит, буквально за день. Японцы получили донесение, подумали, решили, и приказ вернулся сюда.

Письмо из Петербурга в Хабаровск идет месяц.

Беспроволочный телеграф? У японцев он есть, на флоте. Только это мачта в несколько сажен, провода, аппарат, батареи и человек, который умеет со всем этим обращаться. На острове его спрятать тяжело, и очень. Теоретически возможно, но очень вряд ли.

Связной? Лодкой через пролив, дальше по материку. Или на юг через тайгу, три недели до Корсакова, а оттуда морем, где хозяйничают японцы. Две недели? Три?

Что остается? Телеграф. Провода от почтово-телеграфной конторы уходят на столбах к сопкам и дальше, на материк. Но через контору проходит все, и все читает телеграфист, это его работа. В Японию отсюда не телеграфируешь, война. Представляю себе: «Токио, генеральному штабу. Полундра, прибыл сумасшедший доктор с красавицей-женой, заведует всем, строит склады, делает оружие».

Хотя…

В Токио и не нужно. Нужно в Николаевск. Или в Хабаровск, во Владивосток, куда угодно на материк, обычному человеку, обычными словами. Мука, сахар, керосин. Телеграфист прочтет, зевнет и отстучит. А с материка через Китай телеграмму можно переслать куда хочешь. Китай с Японией контактирует.

Я встал и начал одеваться.

Семён поднялся из-за стола, когда я вышел на кухню с кобурой в руке.

— Куда вы?

— К Чернову.

— Я с вами.

— Нет. — Я застегнул ремень. — Никуда не уходите и никому не открывайте, кроме меня.

Один из солдат у крыльца пошел со мной. До полицейского управления мы дошли почти бегом.

Там светилось одно окно. Чернов сидел над протоколом без фуражки и писал. Соседи Сизова, судя по храпу за стенкой, устроились у него неплохо.

— Александр Васильевич, — сказал я негромко. — Телеграф.

Он поднял голову. Я объяснил коротко: телеграмме не обязательно идти в Японию, ей достаточно дойти до материка, а мука, сахар, цены телеграфиста не волнуют. Чернов дослушал и положил перо.

— А ведь верно, — сказал он и взял фуражку.

Телеграфист дежурил один. Молодой, в жилетке поверх рубахи, с помятым лицом. Он, видно, дремал тут же, у аппарата: на щеке отпечатался рукав. Увидев полицию, он вскочил так, что чуть не опрокинул стул.

— Кто в последние дни отправлял много телеграмм? — спросил Чернов. — Дня два, три.

Телеграфист подвинул стул, сел и подумал.

— Много… Ну, Руднев. Петр Ильич. Он вообще часто, а тут прямо каждый день, и по два раза. Денег на это у него уходит тьма. Я его спросил как-то: Петр Ильич, зачем так часто, разоритесь. А он только вздохнул. Куда, говорит, деваться. Хочешь торговать — общайся с поставщиками.

— Знаю такого, — сказал Чернов и повернулся ко мне. — Купец. Лет сорока с лишним, в Александровске двенадцатый год, всех знает, и его все знают. Торговая контора, подряды на администрацию. Мука, крупа, сахар, чай, соль, керосин, мыло, ткань, кожа. Инструмент простой, кое-что аптечное. Да все, что угодно, до гвоздей. Берут у него тюремное ведомство, канцелярия, лавки, бывает, и войска. Сам он ничего не производит, он посредник: получает с материка и развозит по острову. Поэтому телеграф ему и нужен.

— Кому он пишет?

— Климову, в Николаевск, — сказал телеграфист. — Почти всегда Климову. Поставщик его, надо понимать.

Подлинники поданных телеграмм лежали в шкафу, в пачках, перевязанных бечевкой, по дням. Телеграфист замялся.

— Без начальника конторы не положено…

— Начальник будет утром, — сказал Чернов. — А телеграммы нужны сейчас. Доставайте.

Мы разложили бланки Руднева на столе под лампой. Он писал их сам, быстрой скорописью, с росчерком в подписи. Большая часть была деловая, и цифры в ней стояли такие, какие и бывают у купца.

«Николаевск Климову отгрузите первым пароходом двести пудов муки ржаной пятьдесят сахару сорок ящиков мыла счет прежний Руднев».

Были короткие, в несколько слов.

«Николаевск Климову керосин получил чай задерживается почему Руднев».

А были другие. Вот эта, от третьего июня, подана в девять сорок вечера.

«Николаевск Климову мыло дегтярное петербургское 1 крупа 164 6 свечи 4 200 чай 250 140 160 180 прочее следует Руднев».

— На цены не похоже, — пробормотал Чернов. — Чай сначала по двести пятьдесят, потом по сто сорок, потом опять больше. Таких сортов не бывает.

Я смотрел на цифры и узнавал их одну за другой. Корнилов, медленно, поверх очков: здесь около полутораста, в Дуэ сорок, в Рыковском шестьдесят, в Корсакове восемьдесят. Тарасенко, глядя в стол: подвод шестьдесят четыре. Он же, чуть позже: шесть постоянных, это не немного. Семевский: четыре здания, двести мест, если нары в два яруса. Сто только отнять.

— Это койки, — сказал я. — Здесь, в Дуэ, в Рыковском и в Корсакове, в том порядке, в каком их называл Корнилов. Дальше подводы Тарасенко и здания Семевского. Все это говорилось в канцелярии, на совещании. Минус сто.

— А мыло дегтярное?

— Петербургское. Одна штука. — Я положил бланк на стол. — Надо полагать, это я. Юморист он, однако. На что намекает, черт побери⁈

Мы с Черновым посмотрели друг на друга. Объяснять больше ничего не требовалось. Насчет мыла он явно хотел захихикать, но сдержался.

Нашлась еще одна, от четвертого, утренняя, и цифр в ней было больше. Чернов собрал все бланки Руднева за месяц, велел телеграфисту найти то, что приходило Рудневу от Климова и молчать, как рыба. Телеграфист полез искать и больше ни о чем не спрашивал.

Чернов послал полицейского за Пулевичем и Семевским, а моего солдата в казармы. Через четверть часа у телеграфа собрались все. Пулевич пришел в полной форме. Семевский был сонный и злой. Из казарм явился поручик Гурьев с четырьмя солдатами.