Спорить никто не стал. Скорее всего, Синицын действительно ничего не знал. Сукно на пару, деньги в долг без отдачи и ни одного вопроса себе: зачем купцу знать, сколько коек в Рыковском.

Телеграмму на материк писали втроем, за столом Чернова. Адресатов было двое: жандармы в Хабаровске и комендант Николаевской крепости. В ней стояло все, что установлено, и кто задержан. И главное: в Николаевске надо немедленно взять Климова и всех, кто при его фирме работает на японцев. Немедленно: если от Руднева день-два не будет телеграмм, там поймут все сами.

Губернатора пришлось поднять второй раз за ночь. Он прочел телеграмму и подписал. Пулевич перевел ее в цифры штабным шифром, и телеграфист отстучал их при нас. Теперь цифрами на материк телеграфировали мы.

Домой я пришел, когда солнце уже поднялось над сопками. Солдаты у крыльца сменились. Семён сидел на кухне там же, где я его оставил, с наганом на столе.

— Не просыпалась, — сказал он.

— Идите ложитесь.

— Потом. Вы спите, Вадим Александрович. Я посижу.

Сил спорить не было. Я лег на свою половину кровати. Анин кольт лежал на стуле с ее стороны. Свой я положил на стул рядом.

Как символично. Дорогая, у нас столько общего. Идеальная семья.

* * *

Глава 10

Проспал я до утра, как убитый (интересно звучит фраза на фоне недавнего покушения). Голова просветлела, отдохнул. Сахалинский воздух хорош, во всяком случае для меня. Наполняет силами.

Аня еще спала, отвернувшись к стене, и кольт лежал у нее в изголовье. Я не стал будить. Умылся, застегнул ремень с кольтом и вышел.

Утро стояло серое, с моря тянуло сыростью. Я пошел к берегу.

К пристани подваливал пароход. Черный, закопченный, с одной трубой. На палубе и на носу толпились люди в защитном. Я подошел ближе и различил папахи. Казаки.

Их сходило человек десять. Спускались по сходням с мешками и с винтовками, неторопливо, как сходят люди, которым спешить незачем. Некоторые держались за поручень крепче, чем нужно здоровому.

Впереди шел коренастый, плотно сбитый человек в казачьей форме. Он спускался осторожно, приберегая правую ногу, ставил ее тверже, чем левую. Но плечи держал прямо, и по тому, как он оглядывал берег, прищуриваясь против серого света, я узнал его прежде, чем разглядел лицо.

Батюшки.

— Матвей Кузьмич⁈

Он повернулся на голос, всмотрелся и стал спускаться по сходням быстрее.

— Вадим Александрович!

Он сгреб меня в охапку, отстранил, оглядел с головы до ног, снова притянул.

— Живой. Ну надо же. А мне и не сказали, кто тут заведует. Сказали: доктор из Петербурга, важный. А это тебя сюда занесло! Захотел высокой должности, потому и попросился?

— Нет… отправили, не спрашивая. Я только начал спокойно жить в Петербурге, и тут вот.

— А я думал, тебя оставят в Маньчжурии.

— Нет! — Он усмехнулся, и щеки собрались в морщины. — Отвоевался покамест. Комиссия меня посмотрела и написала: годен к службе в тыловых и гарнизонных частях. Гарнизонных. Это меня-то. Ну, куда сунули, там и послужу. Хотя странно это как-то… Тылов-то и поближе много! Будто специально кто-то сюда отправил… помочь тебе. Но, может, мерещится. Хотя я не против! С тобой веселее! И подлатать ты, если что, сможешь… Если японец пойдет, то большие шансы на то, что латать все-таки придется… Ну да это еще нескоро! То есть, не сегодня!

Он топнул правой ногой, показывая.

— Нога-то, видишь? Сгибается. Хромаю пока немного, к дождю ноет, а так на мне все заживает, как на собаке. С каждым днем все лучше, тьфу-тьфу. Твоя работа! Если б не ты, доктора те меня по колено обкорнали бы, а то и выше. Пилу уже точили, живодеры. На Сахалин их надо! Деревья пусть пилят, если не могут не пилить!

— Помню-помню… — усмехнулся я.

— А я-то как помню… Брррр….

Он поежился, затем мгновенно посерьезнел и хлопнул меня по плечу.

— Ладно. Об этом еще поговорим.

За его спиной казаки составляли мешки в кучу на пристани и рассаживались на них, кто как. Я оглядел их. Народ был разный. Двое молодых, крепких, а остальные постарше, и один совсем седой. У одного рука висела на перевязи под шинелью, у другого лицо было в свежих розовых рубцах, стянувших щеку к уху.

— Твои?

— Мои.

Стрижак махнул на них рукой не то с гордостью, не то с досадой.

— Десяток. Хотели мне полусотню собрать, а собрали вот. Все с госпиталя, как и я. Кто с раной, кто после болезни, кого куда. Ходячий лазарет, а не команда… Но ходячий! И стрелять умеют! А если ты, Вадим Александрович, еще и посмотришь их, может, своими золотыми руками подлечишь, то вообще хорошо станет! Родная сотня моя там осталась, в Приморском отряде, а меня сюда, с этими.

Он понизил голос.

— Ты не гляди, что они с виду немощь. Народ бывалый. Отлежатся малость, откормятся, и любому свежему сто очков вперед дадут. Обстрелянные все. Это дорогого стоит.

— Верю.

Один из молодых поднялся с мешка и подошел, отдал честь мне, потом Стрижаку.

— Ваше благородие, куда людей вести?

— Погоди, Тихон. Сейчас узнаю. — Стрижак повернулся ко мне. — Слушай, тут начальство какое, к кому мне явиться? Расквартировать людей надо, до вечера, а то они у меня прямо на пристани поснут.

— К Тарасенко. Георгию Петровичу. Начальнику Александровского отряда. Я тебя провожу, мне к нему все равно сегодня идти.

— Веди.

Мы пошли, оставив казаков при мешках. Стрижак шагал рядом, приноравливаясь ко мне, и все поглядывал по сторонам: на пост, на сопки за ним, на серое море.

— Значит, вот он, Сахалин, — сказал он. — Мне про него всякое рассказывали. Каторга да туман. А тут ничего вроде. Только край света.

— Край и есть.

— А тебя-то как сюда все-таки занесло? Ты же в Петербург собирался, к своей барышне. Женился, слух был.

— Женился. Она здесь, со мной.

Стрижак остановился.

— Здесь? На Сахалине?

— Здесь.

Он покачал головой, помолчал и пошел дальше.

— Ну, дела. Барышню такую да на каторгу. Крепкая, значит. — Он глянул на меня искоса. — А сама-то как, не боится?

— Боится в меру. Стреляет хорошо.

Стрижак хмыкнул, приняв это за шутку. Я не стал объяснять.

Дорога шла вверх, мимо канцелярии. Я коротко рассказал ему, что тут и как. Что заведую всей медициной на острове, армейской и тюремной. Что войны еще нет, но ждут со дня на день, после того как под Цусимой утонул флот. Что берег оборонять толком нечем: гарнизон тысяч пять, половина дружины с берданками, и те стрелять не умеют.

— Флот утоп. — сказал Стрижак. — Стало быть, теперь японец сюда точно полезет.

— Очень может быть. Вопрос когда.

— Ну, пущай лезет!

В глазах Стрижака загорелся азарт.

— Сдюжим. Не таких видали!

— Матвей Кузьмич.

Я остановился и повернулся к нему.

— Тут одно скажу тебе сразу, а то потом закрутимся. Осторожнее надо. Со всеми, кто вокруг.

— Это как?

— А так. Вчера ночью я чуть не лег на этом самом посту. Ждал меня человек у мостика, с ножом. Поселенец, каторжный. Заплатили ему, чтоб меня зарезал.

Стрижак остановился как вкопанный.

— Кто заплатил?

— Японцы. Через своих людей на материке и здесь, через купца. Купца ночью взяли, и писаришку, который им из канцелярии все по глупости выкладывал. Раскрутили за одну ночь. Только это ничего не меняет. Раз они меня хотят убрать, пришлют другого.

— А тот… каторжный… что с ним?

— Тот готов. Жена его застрелила. Вышла на счастье встречать. Я пистолет не успевал вытащить.

Стрижак посмотрел на меня долго, потом присвистнул и покачал головой.

— Барышня твоя.

Он помолчал.

— Ну и ну. Ты, Вадим Александрович, куда ни придешь, там сразу и смертоубийство.

— Шутишь.

— Наполовину.

Улыбка с него сошла.

— Значит, так. Раз за тобой охота, я своих людей на тебя и поставлю. Будут при тебе неотступно.