— У меня охрана есть. Солдаты полковника Тарасенко.

— Солдаты.

Стрижак поморщился.

— Солдат он на посту стоит и в затылке чешет. А мои казаки за ножом сами придут, кто б его ни держал. Это разница. Ладно, договоримся еще. Веди к Тарасенко, я доложусь, людей пристрою, а к вечеру приду к тебе, и поговорим по-человечески. Идет?

— Идет.

Тарасенко принял нас сразу. Он сидел за столом, серый после бессонной ночи, но подобранный, серьезный.

Стрижак, нацепив по дороге награды, вытянулся, назвал себя по всей форме: прибыл с командой из Николаевска, в распоряжение вашего превосходительства, для усиления гарнизона. Подал предписание.

— Пеших охотников формируем, — сказал он. — Партизанская команда, для тайги. Вы по этой части, подъесаул?

— По этой самой. Пластун. Ночной поиск, засада, речная переправа, и все такое.

— Хорошо. Людей ваших сегодня разместят при казармах резервного батальона. Отдыхайте, приводите себя в порядок.

— Слушаюсь.

— И вот что. — Тарасенко помедлил. — Вы, я вижу, с доктором знакомы.

— Так точно. Он мне ногу спас в Маньчжурии.

— Ишь ты, — покрутил головой Тарасенко.

Мы вышли. У крыльца я показал ему, куда идти, к казармам, и как найти дежурного.

— Приходи вечером, — сказал я. — Дом казенный, в одной улице от площади, тебе всякий покажет: доктор с женой да с помощником.

— Приду.

Он пошел к пристани за своими людьми, приберегая ногу, а я повернул к тюрьме, в мастерские. Прицел мы запустили, но у меня в папке лежало еще четыре листа, и до них наконец дошли руки.

Шуляков встретил меня в дверях механической, вытирая руки ветошью.

— Ваше высокоблагородие. Прицелы идут. Пять готовы, шестой Белов доводит. Штабс-капитан утром приходил, забрал четыре, доволен.

— Хорошо. У меня к вам новая работа. Посложнее.

Я разложил на верстаке листы с трубами. Мастера подошли, обступили. Белов наклонился первым, как и в тот раз, и долго смотрел, не трогая.

— Это на что? — спросил он наконец.

— На выстрел, — сказал я. — Чтоб его не было слышно.

Файнберг поднес чертеж к самым очкам.

— Насадка. На ствол. — Он поднял глаза. — Перегородки внутри. Каморы.

— Каморы. Газ идет по трубе через них, теряет силу, и выстрел глохнет. — Я показал на первый лист. — Вот эта короткая, на наган. Наган для такого дела единственный годится. У него, когда взводишь курок, барабан надвигается на ствол, и газ между ними не уходит, весь идет вперед. Значит, его можно запереть в трубе. У другого револьвера из щели все равно бахнет, сколько трубу ни ставь.

Ковальский, огромный, молча взял со стола наган Шулякова, что лежал у того в конторке, взвел курок и стал смотреть, как барабан подается вперед. Смотрел долго, потом кивнул сам себе и положил револьвер.

— Идет вперед, — сказал он. — Верно.

— А эти две? — Чеботарев ткнул пальцем в длинные листы.

— На винтовку. Средняя делает выстрел глуше, а если патрон послабее взять, чтоб пуля шла тише звука, то и вовсе почти немой. Большая, — я показал на третий лист, — для засады. С ней не побегаешь, тяжелая, зато стрелка за ней не слыхать совсем.

Белов провел пальцем по чертежу короткой трубы, по перегородкам.

— Из чего перегородки?

— Стальные шайбы, с дырой посередине, чтоб пуля впритирку прошла. А между ними глухие прокладки, без дыры. Их пуля сама пробьет, а газ они отсекут. Резина толстая, кожа, войлок. Резину и кожу тут можно найти, а войлок из валенка надергать.

— На сколько выстрелов хватит? — спросил Ковальский.

— На короткой, на нагане, выстрелов на пять, на шесть. Дальше прокладки рвутся, и звук лезет наружу. Но нам много и не надо. Три первых тихих, а больше и незачем.

Мастера переглянулись. Файнберг покачал головой.

— Хитро, — сказал он. — А крепить как? Резьбу на казенном стволе не нарежешь.

— Хомут. Цанговый. Насадить на ствол и на мушку, затянуть винтом, чтоб держало по оси. Иначе пуля стенку пробьет.

— Хомут сделаем, — сказал Ковальский. — Хомут — дело простое. По оси выставить труднее, но выставим.

Я собрал листы с винтовочными трубами и отложил.

— Начнем с короткой. С нагана. Их надо больше всего, и они проще.

— Наганов-то много? — спросил Белов. — На острове.

— Есть. У офицеров, у стражи, в цейхгаузе. Найдем.

Белов кивнул, взял короткий лист и стал смотреть заново, теперь уже иначе, как смотрят на работу, за которую взялись.

— А эта труба, — сказал он, не поднимая головы, — эта поинтереснее прицела будет.

— Будет тебе и поинтереснее. — Я достал из папки последние листы, чистые, и разложил рядом. — Вот. Совсем другое дело.

С берега уйти будет некуда, кроме как в тайгу, значит, воевать придется на тропах. А на тропе можно ждать, а можно приготовить встречу заранее.

— Это мина, — сказал я. — Только не такая, что под ногами рвется вверх. Такая, что бьет в одну сторону.

Файнберг наклонился.

— Как?

— Смотри. Обычная мина рвется во все стороны, круглым облаком, и половина силы уходит в небо да в землю, без пользы. А если заряд поставить в железный короб, а перед ним, со стороны тропы, набить камней или рубленого железа, то при взрыве все это летит вперед, узким веером. Как заряд картечи из пушки, только с места. Стоит такая штука в кустах у тропы, замаскированная. По тропе пошли, дернули за проволоку, или сами ногой задели, и в упор картечью.

Стало тихо. Чеботарев переступил с ноги на ногу.

— Это ж сколько народу разом, — сказал он негромко.

— Сколько на тропе окажется.

— Короб я скую, — сказал Чеботарев. — И засыпку нарублю. Хоть гвоздей, хоть чугуна битого. Этого добра хватит.

— Начинку не вы, — сказал я. — Начинку саперы. Ваше дело железо. Короб, крышка, гнездо. И проволока с чекой, дернуть чтоб.

Дверь скрипнула, и в мастерскую заглянул Стрижак. Он уже успел где-то умыться и переодеться в чистое, и вид у него стал бодрее. В руках небольшой мешок непонятно с чем.

— А, вот ты где. — Он вошел, оглядел станки, горн за стеной, мастеров. — Мне сказали, доктор в тюрьме. Я и подумал: неужто посадили. Пришел выручать.

— Не посадили. Работаю.

Он подошел к верстаку, глянул на чертежи. На короткой трубе взгляд его остановился.

— Постой-ка. — Он ткнул пальцем. — Это ж наша трубка. Маньчжурская. Которой мы япошку в фанзе тихо сняли. Ты и сюда ее притащил?

— Притащил. Пригодится.

— Пригодится! — Стрижак повернулся к мастерам, и лицо у него загорелось. — Вы слушайте доктора, он дело говорит. Это, братцы, такая штука, вы не поверите. Прикладываешь к нагану трубу, стреляешь, а звука нет. Ну хлопок, будто ветка переломилась. В десяти шагах человек стоит и не слышит, что рядом стреляли. Мы с ней в Маньчжурии к японскому командиру ночью подобрались. Часового сняли тихо, его самого сняли тихо, и ушли, покуда они хватились. Вот это, я понимаю, оружие для нашего дела.

Мастера слушали, побросав работу. Ковальский смотрел на Стрижака сверху вниз.

— И правда без звука? — спросил он.

— Провалиться мне. Сам стрелял. — Стрижак повернулся ко мне. — А что, много таких наделаете?

— Сколько наганов найдем, столько и наделаем.

— Наганы найдем. — Он потер руки. — Слушай, а мне для команды дашь? У меня как раз дело такое, тихое. Ночью по тайге, к секретам подкрадываться. С такой трубой мои казаки полк вырежут, никто и не пикнет.

— Дам. Как первые пойдут, твои в очереди первые.

— Вот за это спасибо. — Он оглядел мастеров с явным удовольствием. — А народ-то тут какой, гляжу, рукастый. Из каких будете, братцы?

Мастера промолчали. Белов усмехнулся в усы и вернулся к чертежу.

— Рукастые, Матвей Кузьмич, — сказал я. — Других не держим. Расскажу потом.

— Ну, потом так потом. — Стрижак хлопнул ладонью по верстаку. — Меня, кстати, к делу приставили. Губернатор велел, а полковник ваш, Тарасенко, оформил. Команду мою нарекли отдельно. Пешая охотничья команда при коменданте поста. Вот как. Не сотня, не полусотня, а команда. Десять человек и командир. — Он засмеялся. — Армия, а. Но ничего. Сколько есть, столько и есть. Зато сами по себе, никому не подчинены, кроме коменданта да меня. Что хочу, то и делаю. Для тайги оно и лучше.