— Это точно, — согласился я.

— Ну, я пошел. Людей устроил, теперь надо оружие поглядеть, что нам выдали. Берданки небось… шучу!

Он хитро поморщился.

— А к вечеру приду, как уговорились. С меня, чур, ничего, я на казенных харчах пока. Хотя не совсем!

Он полез в мешок.

— Вот. Из Николаевска вез. Балык. Осетровый. Держи, к вечеру и съедим.

Он положил мешок на верстак, кивнул мастерам и ушел.

Белов проводил его взглядом.

— Ишь, какой, — сказал он.

— Не то слово, — подтвердил я. — Ну, за работу. Короткую трубу первой. Наганы я к завтрему добуду.

Обещанные наганы я добыл быстро. Три из цейхгауза, под расписку, да штабс-капитан Колесников дал два офицерских из тех, что были в оружейной без хозяев. Пять штук для начала. Белов с Ковальским взялись за трубы в тот же день, а Чеботарев ушел ковать короб для мины.

Стрельбище было то же, за казармами, в распадке. Народу из местных на этот раз пришло поменьше, чем на прицел: Тарасенко, Колесников, Пулевич да двое саперов из резервного батальона, которые снаряжали мину. Стрижак привел всех своих казаков. Семевского не было, и я этому обрадовался.

Колесников разложил на брезенте пять наганов с трубами. Трубы вышли короткие, толстые, вороненые, с цанговыми хомутами на дуле. Не красавцы, но сделаны чисто, шов на хомуте виден только вблизи.

— Проверяли соосность? — спросил я.

— Проверяли, — сказал Колесников. — Бумагу перед дулом ставили, потом стреляли по ней. Пуля идет по центру, стенку не задевает. Белов не соврал.

Он взял первый наган, зарядил, отошел к линии огня. Мишень стояла шагах в двадцати, доска с угольным кругом.

— Слушайте, господа, — сказал Колесников. — Кто не слыхал, тому будет любопытно.

Он поднял наган, прицелился и выстрелил.

Хлопнуло. Тихо, коротко, будто переломили сухую палку. Ни грохота, ни эха, только легкий стук бойка да дымок из трубы. Пуля черкнула по доске, подняв щепку.

Казаки Стрижака переглянулись. Один из молодых, тот, кого звали Тихоном, раскрыл рот.

— Это выстрел был? — спросил он.

— Выстрел, — сказал Стрижак с видом хозяина, показывающего гостям хорошую лошадь. — Я ж вам говорил. Сходи, дырку посмотри.

Тихон сходил, поглядел, вернулся с лицом, на котором было написано недоверие пополам с восторгом.

— Влепил, ваше благородие. А слышно было чуть.

Колесников выстрелил еще, второй раз, третий. Второй хлопнул чуть громче, третий еще громче. К шестому труба сдала, и бахнуло уже почти как из голого ствола, с хрипом.

— Все так, как доктор и сказал, — подытожил Колесников, вытряхивая гильзы. — Три первых почти немых, дальше громче и громче. На один барабан. Дальше прокладки менять.

— А менять долго? — спросил Тарасенко.

— Разобрать, набить новые, стянуть. Четверть часа. Прокладки заранее нарубить пачками, и меняй хоть в поле.

Тарасенко взял один наган, повертел, посмотрел в трубу на свет.

— Занятно, — сказал он. — Мне на германской границе бы такое лет пятнадцать назад. Ну да ладно. Годится. Охотникам, — он кивнул на Стрижака, — в первую голову. Больше не надо, наганов у нас все равно немного.

Стрижак остался очень доволен и тут же выпросил у Колесникова один наган с трубой, себе. Тот, помявшись, дал.

— Теперь мину, — сказал я.

Мину саперы поставили в дальнем конце распадка, у самого вала. Короб Чеботарева, серый, неказистый, они прикопали в кустах у тропинки, которую сами же и протоптали для показа. Веер должен был лечь вдоль тропы. Впереди, шагах в пятнадцати, саперы врыли три соломенных чучела в старых шинелях, одно за другим, как идут люди по тропе, гуськом.

— Отойдите, господа, за вал, — сказал старший сапер. — Далеко. Ее веером метров на тридцать бьет, а по сторонам осколки могут пойти.

Мы отошли за земляной вал и легли. Сапер размотал шнур, залег с краю и что-то там сделал, чего я не видел и видеть не хотел.

Ударило коротко и зло, суше, чем обычный взрыв. Не ухнуло, а хлестнуло. Над кустами встало облако дыма и пыли, узкое, вытянутое вдоль тропы, не круглое. Что-то щелкнуло по той стороне вала.

Когда дым осел, мы поднялись и пошли смотреть.

Чучела лежали. Все три. Переднее сорвало со кола и отбросило, солома из него торчала клочьями, шинель была иссечена в лохмотья. Второе накренилось, третье осталось на месте, но и по нему прошло: шинель в дырах, солома посечена. Земля перед ними была вспахана, будто по ней прошлись бороной, и в стволах ближних кустов застряли куски железа.

Тарасенко присел над передним чучелом, потрогал изодранную шинель, вытащил из соломы кусок рубленого прута.

— Троих разом, — сказал он, не поднимаясь. — А если б живые шли.

— Если б живые шли, легли бы все трое, — сказал старший сапер. — А может, и больше. Смотря сколько на тропе.

Тарасенко поднялся, отряхнул колени. Лицо у него было хмурое, но не от недовольства.

— Дрянь дело, война, — сказал он ни к кому. — До чего дошло. Ставишь в куст железный ящик, дергаешь за веревку, и роты нет. — Он посмотрел на меня. — Это вы придумали, доктор?

— Придумал, Георгий Петрович. Только придумал я не как убивать. Я придумал, как сделать, чтоб они не дошли до тех, кого я потом лечить буду. Разница есть.

— Есть, — согласился Тарасенко.

— Той роте лучше бы вообще сюда не приходить. Тогда и мины не понадобится.

Тарасенко хмыкнул, ничего не ответил и отвернулся к саперам, распорядиться. Стрижак подошел ко мне, глядя на изодранные чучела с профессиональным одобрением.

— Хорошая штука, — сказал он тихо. — На тропе в тайге ей цены не будет. Японец по тропе цепочкой идет, деться некуда, кругом бурелом. Поставить такую на повороте, где не видно, и ждать.

Он покосился на меня.

— Ты, Вадим Александрович, страшный человек, если по правде. С виду тихий, а придумываешь такое, что оторопь берет.

— Не мы такие, жизнь такая, — произнес я откуда-то всплывшую фразу.

— Ну-ну. — Стрижак покачал головой.

Докладывать Ляпунову пошли сразу, вчетвером: я, Тарасенко, Колесников и Пулевич. Пулевич принес письменный рапорт, как положено, с числами: столько-то попаданий с прицелом, столько-то без, дальность боя мины, вес заряда, все по-военному сухо.

Ляпунов слушал, читал бумагу, поглядывал поверх очков.

— Значит, прицел, труба и мина, — сказал он, дочитав. — И все три в деле себя показали.

— Показали, ваше превосходительство, — сказал Тарасенко. — Прицел уже в ротах, по пять на роту, лучшим стрелкам. Трубы пойдут охотникам. А мины будем ставить на таежных тропах, когда придет время.

— Хорошо. — Ляпунов снял очки, помассировал переносицу. — Тогда так. Все это надо делать, и делать много. Прицелы всем, кому можно, мины на все тропы, по которым они могут пойти. Мастерские тюремные пусть работают на это, в первую голову. Смотрителю я скажу.

— Ваше превосходительство. — Пулевич подал голос. — Осмелюсь. Работать надо всем и как можно скорее. Мастеров у Шулякова немного, а прицел с трубой требуют точной руки. Может, свезти туда еще людей, кто по железу умеет? В тюрьме таких найдется.

— Пригляд обеспечим, — сказал Тарасенко.

Ляпунов кивал.

— Есть еще одно, ваше превосходительство, — сказал я. — Когда наберется партия прицелов и труб, я хочу свезти часть на юг. В Корсаков и дальше. Там гарнизон отрезан от нас тайгой, и если японцы высадятся, высадятся они скорее там, южнее. А юг у нас голый. Все, что мы тут наделаем, останется здесь, на севере, а на юге не будет ничего.

Ляпунов положил очки на стол и посмотрел на меня.

— Да, верно.

— Дорога есть, две недели ходу. Или морем, вдоль берега, если найдется судно.

— Морем теперь нельзя, — сказал Пулевич. — Море за японцами.

— Значит, тайгой.

Ляпунов молчал долго. Потом встал, прошел к окну, постоял, вернулся.

— Вы мне здесь нужны, доктор. Здесь. Вы заведуете всей медициной, вы наладили мастерские, за вами охотятся японцы. И вы хотите уйти на недели в тайгу, на юг, где вас никто не защитит, где каторги вдвое больше, чем здесь, и где вы можете попросту сгинуть.