— Я хочу свезти то, что нужнее там, чем здесь. И заодно посмотреть, что там с медициной. Заодно, ваше превосходительство. У меня предписание на весь остров, а я видел только север.

— Хорошо, — сказал Ляпунов. — Сначала наладьте дело здесь. Соберите партию. А там посмотрим.

— С прицелами и минами поехать нетрудно. А вот показать, как их ставить и как ими пользоваться, кроме меня пока особо и некому. И потом, на юге нужен врач, а не ящик с прицелами.

Ляпунов посмотрел на Тарасенко. Тот пожал плечами.

— Резон в этом есть, ваше превосходительство. Юг у нас и вправду голый. И доктор дело говорит: возить умеет всякий, а учить некому.

Губернатор походил еще, подумал, и наконец сел.

— Хорошо, — сказал он, с явной неохотой. — Соберете партию, тогда и решим. Но не раньше. И не один. С охраной.

Он посмотрел на меня.

— Понял, — согласился я.

Стрижак, подумал я. Стрижак с командой своих боевых инвалидов. Хромых, но суровых. Пеших охотников все равно надо перебрасывать на юг, там для них работы больше, чем здесь. Вот и поедем вместе. Но об этом говорить было рано.

— Тогда за работу, — сказал Ляпунов. — Все за работу. Господь даст, успеем.

Работа и началась. Мастерская Шулякова загудела. К четверым мастерам добавили еще пятерых из тюрьмы, кто умел по железу, и Колесников почти переселился туда, принимая каждый прицел и каждую трубу и браня за малейшую неточность. Столярка гнала короба для мин, кузница ковала засыпку, саперы снаряжали, а готовые мины складывали отдельно, в погребе за тюрьмой, под замком и караулом. Тарасенко отбирал стрелков, Стрижак натаскивал своих. Пост ожил, как оживает муравейник перед дождем.

А вечером пришла телеграмма.

Я был в мастерской, когда за мной прибежал полицейский от Чернова. Сказал, что заведующий полицейской частью просит зайти, дело срочное. Я оставил Колесникова браниться с Файнбергом из-за деления, которое тот нанес на четверть волоса не там, и пошел.

Чернов сидел в кабинете, перед ним лежал телеграфный бланк. Он был свежее, чем в ночь с Рудневым, побрился, но глаза остались усталыми.

— Садитесь, доктор. — Он подвинул бланк ко мне. — Из Николаевска.

Я взял бланк. Штабной шифр был уже расшифрован, поверх цифр рукой Чернова шли слова.

«Указанные лица задержаны. При обыске найдено подтверждающее. Ведется дознание. К вам едет офицер за задержанными».

— Взяли, — сказал Чернов. — Там, в Николаевске. Прямо не пишут кого, но и так ясно. Климова взяли, и тех, кто при его фирме. Не зря мы ту ночь не спали.

— Быстро.

— Быстро. — Чернов забрал бланк. — Раз они там не стали тянуть, значит, поверили нашей телеграмме и нашли, за что зацепиться. Хорошо. Теперь и наших заберут.

Офицер приехал тем же путем, что и Стрижак, на пароходе с материка. Жандармский ротмистр, средних лет, сухой, немногословный, с ним двое нижних чинов из отдельного корпуса и бумаги на прием арестованных. Я видел его мельком, у канцелярии.

Руднева и Синицына сразу свели на пароход. Я как раз шел из мастерских и видел это издали. Руднева вели двое, он шел тяжело, ссутулившись, в своем купеческом пальто, и уже не улыбался, как в ту ночь. Синицына вели отдельно, следом. Писарь озирался и все дергал головой, будто ждал, что кто-то его окликнет и скажет, что вышла ошибка. Но никто ничего не сказал.

Чернов стоял у пристани, смотрел, как их заводят на пароход. Я подошел.

— Увозят, — сказал он, не оборачиваясь. — Ну и слава богу. Мне тут с ними возиться недосуг.

— Что с ними будет?

— С писарем, я так понял из разговора с ротмистром, ничего особенного. Пойдет свидетелем по делу. Он и вправду дурак, а не шпион. За глупость на каторгу не отправляют. Посидит, даст показания, отпустят, может, с испугу поумнеет.

— А Руднев?

— А Рудневу невесело будет. — Чернов повернулся ко мне. — Тут дело другое. Он знал, на что идет. Знал, что работает на японца, знал, за что деньги берет. И записку Сизову он писал, своей рукой, чтоб человека зарезали. Государев изменник в военное время, да еще с покушением. Это веревка или бессрочная. Но он сам выбирал. Ему никто не виноват.

Пароход дал гудок. На палубе Руднева и Синицына увели вниз, с глаз.

— Двенадцать лет тут прожил, — сказал Чернов, глядя на пароход. — Всех знал, и его все знали. Хороший купец был, обходительный. А вот на тебе. — Он покачал головой. — Ладно, доктор. Пойду. Дел много. За вами, кстати, приглядываю. Как уговорено. Тот, кто платил Сизову, теперь без своего человека в канцелярии остался, а без Климова и вовсе без связи. Так что дышать вам стало чуть легче. Но не забывайтесь. Легче не значит спокойно.

— Не забываюсь.

— Вот и хорошо.

Он пошел прочь, к посту, а я постоял еще у пристани, глядя, как пароход отваливает и берет к материку, черной точкой уходя в серую воду.

Стрижак пришел к вечеру, как обещал. Явился, когда уже стемнело и на кухне горела лампа. Постучал, и Семён, прежде чем открыть, спросил через дверь, кто.

— Свои, — сказал Стрижак. — Подъесаул Стрижак, к доктору.

Семён отпер, оглядел гостя с ног до головы, как оглядывал всех, и посторонился. Стрижак вошел, снял папаху, огляделся.

— Тесновато у тебя, доктор. Казенно.

— Казенно и есть. Проходи. Аня, это Матвей Кузьмич, я тебе говорил.

Аня вышла из-за перегородки. Стрижак, увидев ее, приосанился, одернул черкеску и поклонился, как умел, не по-светски, но с уважением.

— Анна Николаевна. Наслышан. Тот самый доктор ваш мне ногу спас, а теперь, выходит, и я вам обязан. За то, что за ним приглядываете.

— Мы оба ему обязаны, Матвей Кузьмич, — сказала Аня и улыбнулась. — Садитесь. У нас скромно, но балык ваш я уже нарезала. Осетровый, Семён сказал, настоящий.

— Настоящий. — Стрижак сел к столу, и стул под ним скрипнул. — Из Амура. Там его коптят так, что за уши не оттащишь.

Семён поставил на стол бутылку красного вина, из тех, что мы привезли еще из Петербурга, и стаканы. Разлил, себе плеснул на донышко.

— А ты, я смотрю, тоже из служивых, — сказал Стрижак, глянув на Семёна. — По выправке видать.

— Санитаром был, — сказал Семён. — В Маньчжурии, в госпитале. Раненых таскал, потом при аптеке. А до того в солдатах.

— Где ранило?

— Под Ляояном. В плечо. Отлежался, а в строй не взяли, списали.

— Под Ляояном! — Стрижак оживился. — А я там рядом стоял. Сотней. Мы, казаки, на фланге держались, вас, пехоту, прикрывали. Жарко было.

— Жарко, — согласился Семён. — Я как раз оттуда раненых и таскал. По восемь верст до перевязочного случалось.

— По восемь верст. Раненого на себе. — Стрижак посмотрел на Семёна другими глазами, с уважением. — Это, брат, не всякий выдюжит. Легче в атаку сходить, чем такое.

— Кому что.

Они еще поговорили про Ляоян, про то, кто где стоял и что видел, вспоминали командиров, места, реки с непроизносимыми названиями. Я слушал вполуха и смотрел, как эти двое, чужие час назад, сходятся на глазах, узнавая друг в друге своего. Оба немногословные, оба без хвастовства, оба знали цену войне не по газетам. Семён, который со мной был всегда сдержан и ровен, тут понемногу оттаивал, вставлял слово, а раз даже усмехнулся какой-то шутке Стрижака.

Аня подкладывала балык и слушала, подперев щеку. Вино в стаканах убывало медленно: пили по глотку, не спеша, скорее за компанию, чем ради хмеля.

— А ты, Семён, при докторе давно? — спросил Стрижак.

— С Харбина. Как он там аптеку завел, так и при нем.

— И через всю Россию с ним сюда, на край света.

— А куда ж я его отпущу. Один он тут пропадет. Он умный, а до себя невнимательный. За ним глаз да глаз.

Стрижак расхохотался, хлопнул ладонью по колену.

— Во! Слыхал, Вадим Александрович? Твой человек тебя насквозь видит. За тобой и вправду глаз да глаз. Я сегодня то же самое подумал, как узнал, что тебя чуть не зарезали. Умный, говорю, а лезет куда не надо.

— Я не лез. Я домой шел!

— Домой он шел. — Стрижак махнул рукой. — Все вы, тихие, так. Идете себе домой, а вокруг вас война.