— Ну, в Маньчжурии так в Маньчжурии.

Он кивнул сам себе и пошел встречать губернатора.

Ляпунов приехал в коляске, в десять, минута в минуту. Мундир генеральский, ордена на груди, и половину из них закрывала борода.

— Отряд, смирно! — крикнул Тарасенко так, что слышно было, наверное, в Дуэ. — Равнение направо! Господа офицеры!

Он отрапортовал, и они пошли вдоль строя вдвоем, губернатор и полковник, пешком и медленно. Ляпунов останавливался перед каждой частью.

— Здорово, молодцы!

— Здравия желаем, ваше превосходительство!

Батальоны ответили разом. Дружины ответили вразнобой, кто раньше, кто позже, и последнее «…ство» донеслось с левого фланга, когда губернатор уже прошел дальше. Перед санитарами Ляпунов задержался, посмотрел на носилки и что-то сказал Тарасенко. Тот кивнул. Перед командой Стрижака губернатор остановился тоже.

— Здорово, охотники!

Команда ответила так громко, будто ее было втрое больше.

После обхода части подвели ближе, к середине плаца, и Ляпунов встал перед ними. В руке у него был лист бумаги. Он заглянул в него один раз, в самом начале, и больше не заглядывал.

— Солдаты. Дружинники, — сказал он. — Война подошла к острову. Это вы знаете. Флота, который мог бы нас прикрыть, больше нет. Помощь с материка, может быть, придет, а может быть, нет. Рассчитывать на нее я не могу и вам не советую. Рассчитывать надо на тех, кто стоит здесь.

Оратором Ляпунов не был. Говорил он так, как в суде зачитывают определение: медленно, без нажима, не повышая голоса. Но на плацу стояла тишина.

— Каждый из вас должен знать свое место. Где стоять, куда отходить, кому подчиняться, если убит командир. Каждый, от начальника отряда до санитара. Погибнуть геройски большого ума не надо. От вас требуется другое. Исполнить то, что приказано. А для этого, по возможности, остаться в живых. Это все, что я хотел вам сказать.

Он сложил лист пополам и убрал в карман.

Тарасенко шагнул вперед и набрал воздуху. «Ура» вышло сначала недружным, потом его подхватили, и последними, как водится, дружины.

Церемониального марша не было. Тарасенко, видимо, решил не испытывать судьбу. Части уводили по одной, и выгон быстро пустел.

Стрижак отпустил команду и подошел ко мне.

— Ну? Видал, как на тебя смотрели? Говорил я тебе.

— Говорил.

— То-то. — Он помолчал. — А сапог держит. Я за день прошел больше, чем за всю неделю до того, и ничего.

Его команда уходила к казармам. Буров шел в строю на обеих ногах и почти не хромал. Кошкин тоже шел, а позавчера держался за стену. Шатров был без палки. Палка его так и стояла в углу у Розанова.

До обеда у меня оставался час, и я пошел к морю. Хотелось хоть ненадолго оказаться там, где никто никому не отдает честь.

К пристани подходил пароход, черный, с одной трубой. Может быть, тот самый, что увез Руднева, а может, другой, я не запомнил. Поселенцы-носильщики ждали на досках с тачками. Пароход ошвартовался, подали сходни, и по ним пошли люди. Двое солдат с вещевыми мешками. Чиновник с портфелем. Баба с узлом и с мальчишкой. Священник, придерживавший полы рясы.

Потом на сходнях показался человек в сером штатском пальто, с саквояжем, немолодой. Он сошел на доски, остановился и оглядел берег. Весь сразу: сопки, пост, пристань и людей на ней, будто составлял опись.

Ракитин.

Я так и остался стоять. Только что рот не раскрыл. Андрей Платонович Ракитин, жандармский подполковник, которого я в последний раз видел за тысячи верст отсюда, стоял на александровской пристани. Он выбирал, куда поставить саквояж, чтобы не в лужу.

Да что вообще происходит⁈ Сначала Стрижак, теперь Ракитин. Кого я тут увижу следующим? Беликова? Жака? Аграфену Тихоновну? Ее бы хорошо точно сюда, она японцев быстро всех разгонит. Да и я сюда как попал, начнем с этого!

Я пошел ему навстречу. Жди, Андрей Платонович, допроса с пристрастием. Ничего не знать ты не можешь.

* * *

Глава 12

Ракитин заметил меня шагов за двадцать, и саквояж так и остался у него в руке. Удивления на его лице не было. Была полуулыбка, та самая, с которой я в Харбине так хорошо ознакомился.

— Здравствуйте, господин подполковник.

— Полковник, Вадим Александрович. С мая. Еще не привык.

— Поздравляю.

— Благодарю. Хотя поздравлять надо скорее вас, но об этом после.

Он пожал мне руку и оглянулся на сходни. По ним спускались еще двое, тоже в штатском. Молодой, с двумя чемоданами, и немолодой, с чемоданом одним, но большим.

— Мои, — сказал Ракитин. — Познакомлю.

Я ждал. Он смотрел на меня, и улыбка никуда не девалась.

— Андрей Платонович. Я вам рад. Честное слово, рад, сильнее, чем вы думаете. Но я ничего не понимаю, и мне это надоело. Меня сорвали из Петербурга и отправили сюда, не спрашивая. Потом с парохода сошел Стрижак, прямо из госпиталя, со своим десятком. Теперь вы. В такие совпадения я не верю. Извините, но я хочу знать, как все сюда попали. И не говорите, что не знаете.

— И правильно не верите. Пойдемте отсюда. На пристани неудобно разговаривать.

Мы пошли вверх по дороге, туда, где кончались склады и начинался пост. Жандармы Ракитина шли сзади, шагах в пятидесяти, и не приближались. Ракитин молчал до поворота, затем остановился, посмотрел на море и повернулся ко мне.

— Виноват, доктор. Скажу сразу. После моста я написал на вас бумагу. Что врач вы отличный. Что головы не теряете. Что в тяжелых условиях действуете лучше, чем в обычных, и умеете наладить дело там, где налаживать нечего. Что пригодны к самостоятельной работе на самых ответственных постах. Все, что я о вас думал, я и написал. Думал, что делаю вам добро. С такой бумагой за спиной в Петербурге дышится легче.

— Так…. Спасибо… Такое ощущение, что я что-то начинаю понимать, но лучше дослушаю вас до конца.

— У меня состоялся разговор с одним человеком. Очень высоко сидящим, фамилию не назову, она вам ни к чему. Он спросил: знаете такого Дмитриева? Знаю. Рекомендуете? Безусловно. Поручитесь? Поручусь. На самую ответственную должность? На любую, говорю. На какую именно, он не сказал. А я не спросил. Решил, что речь о чем-то столичном. Управление, комиссия, что-нибудь в этом роде. Вам же нужно расти!

Он помолчал.

— А потом я узнал, куда вас назначили. А еще дальше, что вы поехали с женой.

— Она сама поехала. Ее бы никто не остановил.

— Теперь знаю. А тогда… — Ракитин поморщился. — Я, Вадим Александрович, человек не сентиментальный, служба отучила. Но тут мне стало тошно. За мост мы оба получили по ордену, полковника, правда, я один. А теперь вы расплачиваетесь, и как: Сахалин, каторга, японцы на подходе, жена рядом. Хорош благодетель.

Я молчал. Злиться было не на что. Он хотел как лучше. Такое случается.

— А откуда взялся Стрижак?

— Его как раз списывали в гарнизонные части, а в какие именно, решал человек, которому я мог написать. Я написал. Хоть один свой человек будет рядом с вами, и такой, что за вас пойдет куда угодно.

— Он догадался, что его кто-то прислал. Но кто — не знает.

— Он далеко не дурак.

— А как вы здесь оказались?

— Я был в долгой командировке в Хабаровске. Потом решили, что нужно по нашей линии отправить кого-то на Сахалин. И не чиновника с бумагами, а офицера с людьми. Хотели давно, а тут решилось за день. Кого-то должны были командировать. Я предложил себя. Я не женат, детей нет, родители умерли. Меня ничто не держит. После того, как предложил, совесть за мою медвежью услугу мучить перестала.

Он усмехнулся.

— А если выживу, то после такой командировки карьера идет только вверх. Так я и объяснил начальству. Про совесть я ему не говорил, начальство в совесть не верит.

Я стоял и переваривал. Никакого заговора. Хорошая характеристика, вот и весь секрет.