Я ввел в полость палец, разорвал перегородки, какие нашел, и проверил, нет ли хода вверх, к дну рта. Хода не было. Промыл полость теплой марганцовкой из кружки Эсмарха, которую Аня держала над головой. Вложил резиновую трубку, чтобы не закрылось раньше времени, и рядом полосу йодоформной марли. Повязку наложил через темя и под подбородок, с окном для трубки.

— Все, — сказал я. — Будет течь дня два. Это хорошо, пусть себе течет.

Рябов сел прямее. Потрогал повязку. Проглотил слюну и, видимо, впервые за три дня без боли, потому что проглотил еще раз, проверяя.

— Отпустило, — сказал он. Вышло чище, чем полчаса назад.

— Пить теплое, много. Бульон, чай с сахаром, кисель. Рот полоскать содой каждый час, пока не уснете. Утром я приду, перевяжу. Зуб вырвем дня через два, когда спадет. Трубку не трогать.

Последнее относилось к Гусеву, и он кивнул.

Рябов посмотрел на Аню, которая убирала инструмент обратно в ящик.

— Сестра?

— Жена, — сказал я.

— И при деле. Правильно.

Утром я пришел один, если не считать солдата, который теперь ходил за мной так привычно, что я переставал его замечать. Аня ушла к Семёну, в писарскую: первая партия вот-вот должна была дойти.

Рябов сидел на крыльце в рубахе и ел кашу. Повязка насквозь промокла с левой стороны, и это было то, что нужно. Опухоль спала наполовину, ухо встало на место. Рот он более-менее открывал. Тридцать семь и четыре.

Я снял повязку, промыл, поправил трубку и перевязал. Он терпел и смотрел на дорогу.

— Хотел поговорить с вами, доктор, — сказал он, когда я закончил.

— Говорите.

— Вы здесь человек новый, и вы из столицы. Вы хороший человек, я это понял. И не потому, что меня вылечили. Хоть без вас я б, наверное, помер. Вы общаетесь с начальством, с губернатором. Хотите узнать важное? Очень важное сейчас?

Он помолчал, подбирая слова.

— В дружину шли за зачет. Отслужил столько-то, скостят столько-то. Это обещали, и это исполняли. Люди видели. Один в прошлом году отслужил, и срок ему скостили, в поселенцы перевели. Другому тоже. Этому верят, потому что видели своими глазами. А вот новому не верят.

— Новому — это чему?

— Теперь говорят: кто пойдет воевать, тому полное освобождение. Помилование. После войны все зачтется, не пожалеете.

Он чуть повернул голову, насколько позволяла повязка.

— Знаем мы эти обещания. Государь далеко, а писарь рядом. Тут власть не государева, тут канцелярия. Что писарь напишет, то и будет.

— Неужели все так плохо?

— Вот вам пример. Иван Коростелев, по зачету у него каторга вышла еще в марте. По закону он поселенец. А ходит в каторжных и живет в тюрьме, потому что бумаги нет. Другому положено в исправляющиеся перейти, кандалы снять, в слободку выписаться. Положено, а не делают. Третьему по закону облегчение положено, после зачета. Не делают. Тянется и тянется. Писарь говорит: ждите, представление пошло. Куда пошло, когда вернется, никто не знает. И как таким людям верить, когда им говорят: иди, стреляй в японца, потом не обидим? Японцы-то им ничего плохого не делали. Не обманывали их.

Он сказал это без злости, как о само собой разумеющемся. Привычная картина — власть обманывает, а мы ей не верим. Все, как и должно быть.

— Вы из столицы. Вы знаете, что положено на самом деле?

— Что положено, я узнаю. Сегодня.

— Узнайте, если сможете, — сказал он. — За это вам огромное спасибо скажут.

Я отправился к Ляпунову. Он сидел, как всегда, за столом, и бумаг перед ним было больше, чем вчера. Я рассказал про Рябова. Кто такой, объяснять не пришлось.

— Знаю, — сказал Ляпунов. — Официально он никто. Поселенец с артелью. Неофициально — один из тех, кого осужденные слушают. Так что вы его вылечили вовремя. Что он хочет?

Я передал ему разговор. Про обещания, в которые не верят. Про некоего Коростелева, у которого в марте вышел срок, а он живет в тюрьме, и про других, у кого похожая ситуация.

Ляпунов слушал, не перебивая.

— Предложение у меня такое, ваше превосходительство. Каждому дружиннику выдать на руки бумагу. Удостоверение. В нем записать, кто он такой и в каком разряде, с какого дня в дружине, какая льгота ему положена. И как считается зачет: столько-то месяцев службы за столько-то срока. Печать, подпись начальника дружины и окружного начальника. Чтобы человек носил это за пазухой и мог предъявить любому писарю, который скажет ему «ждите».

— То есть вы предлагаете бороться с недоверием бумагой?

— Здесь, Михаил Николаевич, бумаге верят больше, чем речам. Речей им наговорили достаточно.

— Разумно, — сказал он.

Среди бумаг он был у себя дома. Я видел, как он уже прикидывает: форму удостоверения, кто подписывает, в какой книге регистрируют.

— Второе, — сказал я. — То, что положено по закону тем, у кого зачет уже вышел, надо сделать сейчас. Не после войны и не когда представление вернется. Сейчас. Коростелева перевести в поселенцы, кого положено, перевести в исправляющиеся, и так далее. Иначе удостоверение, которое вы им выдадите, будет стоить столько же, сколько прежние слова.

Ляпунов постучал пальцем по столу.

— Это не я тяну, доктор. Представления идут в Главное тюремное управление, оттуда в…

— Знаю. Но люди живут здесь, а не в управлении. И стрелять им здесь.

Он помолчал. Снял очки, положил на стол и позвонил. Вошел служитель.

— Фон Бунге ко мне. И правителя канцелярии. Сейчас же.

Фон Бунге пришел через пять минут, правитель канцелярии через десять, сухой человек с папкой, которую он держал как щит. Ляпунов говорил медленно, по пунктам.

— Первое. По всем четырем дружинам составить списки нижних чинов, у которых по зачету службы вышел срок каторжного состояния, или положен перевод в разряд исправляющихся, или иное облегчение по закону. К утру. Второе. По этим спискам немедленно составить распоряжения моей властью, с последующим донесением в управление. Я подпишу сегодня. Третье. Завтра утром объявить во дворе тюрьмы, при разводе, поименно. Четвертое. Заготовить удостоверения дружинникам. Когда и что им положено. Форму утверждаю сегодня. Печать, подписи, регистрация в книге. Выдавать начать завтра же.

Правитель канцелярии записывал. Фон Бунге посмотрел на меня и один раз коротко кивнул. Понял, чьих рук это дело.

— Писарей не хватит, ваше превосходительство, — сказал правитель канцелярии.

— Возьмите из тюремной конторы. Смотрителю я скажу.

— Слушаюсь.

Проект удостоверения мы составили тут же, выйдя из кабинета Ляпунова, за столом у окна. Вышло в восемь строк: фамилия, имя, разряд, дружина, день вступления, льгота, порядок зачета, подписи. Фон Бунге отдал его правителю канцелярии.

Утром во дворе тюрьмы развод задержали на четверть часа. Арестанты стояли серыми рядами, в халатах, дружинники отдельно, у стены, в своих пиджаках и гимнастерках, и ждали, не понимая, чего ждут. Малинин вышел на крыльцо конторы с бумагой, надел пенсне и стал читать. Сухо, без выражения, как читал статейные списки.

На основании распоряжения военного губернатора острова, в соответствии с законом, за службу в дружине и по зачету таковой. Коростелев Иван, ссыльнокаторжный, перечисляется в ссыльнопоселенцы с сего числа. Такой-то переводится в разряд исправляющихся, с освобождением от оков. Такому-то, такому-то и такому-то. Фамилий было шестнадцать.

Пока он читал, во дворе было тихо. Когда он дочитал и снял пенсне, стало еще тише. Потом в рядах арестантов кто-то сказал что-то соседу, и сосед сказал дальше, и по двору пошел гул.

Коростелев оказался худым рыжим мужиком лет сорока, и когда его назвали, он не сразу понял, что это про него. Стоявший рядом толкнул его в бок. Он вышел из ряда, снял шапку и стоял так, пока Малинин не махнул ему рукой: иди.

Под навесом у конторы поставили стол. За ним сидели двое писарей из канцелярии и писарь из тюремной конторы, перед ними стопка листов, чернильница, печать и книга. Гурьев вызывал людей по списку сорванным голосом, который к этому часу еще не успел сесть окончательно. Писарь вписывал фамилию и разряд, день вступления брал из дружинной книги, льготу и зачет писал по форме, потом печать и подпись. На каждого уходило минуты три.