Значит, надо везти, и быстро.

Я поднялся из погреба, кивнул караульному и пошел к Ляпунову.

Он выслушал меня и не удивился. Мы к этому разговору подбирались уже несколько раз, но тогда еще не все было готово, и обсуждение деталей откладывалось. Теперь откладывать стало незачем.

— Пора, стало быть, — сказал он.

— Да, ваше превосходительство. Прицелов за семьдесят, трубы, патроны к ним, мины. Мазь. Пластырь, зеленка. Все, чему тут можно научить, тут научились. Дальше его надо показывать другим.

— И вы хотите показывать это сами.

— А некому больше. Я один знаю все сразу. Повезти ящики может любой унтер. А объяснить, как лучше извлечь из них пользу, пока могу только я.

Ляпунов снял очки и помолчал.

— Ну что ж, езжайте… Но я вас отпускаю с тяжелым сердцем, доктор. За вами, вероятно, охотятся. И вы отправляетесь в самое гиблое место на острове.

— Охрану я беру с собой. Стрижака и его людей. Они все, кроме одного, чувствуют себя гораздо лучше. Я с ним разговаривал, он всей душой «за». В случае нападения японцев для них там найдется работа.

Ляпунов вздохнул и помолчал. Как старый бюрократ, он должен был показать, что против чего-то рискованного, пусть даже не имеющего альтернативы.

— Хорошо. Снаряжайте экспедицию и поторопитесь. По бумагам вы везете на юг санитарное имущество и казенный груз для гарнизона Корсаковского округа. Предписание я подпишу. На юг телеграфирую сегодня: команде Дмитриева предоставлять продовольствие и фураж по всему тракту, в Рыковском, в Оноре, где потребуется. И лошадей для смены.

— Благодарю, ваше превосходительство.

— Благодарить будете, когда вернетесь. — Он придвинул чистый лист. — Сколько вам нужно времени на сборы?

— Один день.

Оказался прав. За один день вполне управились, даже без особой беготни.

Пенициллин был готов. С первой партии Семён нагнал мази несколько килограммов, и это оказалось больше, чем я рассчитывал. На ланолине и вазелине, разложенная по стеклянным банкам, заткнутым пробкой и залитым воском, она держалась и в дороге не должна была пропасть, если беречь ее от жары.

Проверяли ее сперва на разнообразных блюдцах вместо чашек Петри. На застывшем студне развели сплошной налет стафилококка, а в вырезанные лунки залили фильтрат. Через сутки вокруг лунок стояли прозрачные кольца, широкие, с чистым краем, а дальше, у стенок, бактерии росли сплошь. Там, где был пенициллин, они погибли.

Корнилов смотрел на эти чашки поверх очков долго и молча, а потом сказал свое «хм». Розанов привел двух собак с гнойными ранами. Мы вскрыли их, вычистили, заложили мазь. Подействовало быстро, хотя дожидаться полного выздоровления было некогда. Но все и так ясно. Розанов качал головой.

— Я читал про это в газете, — сказал он. — Думал, газетчики, как всегда, прибавили. А выходит, нет. С ума сойти. Два чуда одновременно. И медицинское, и журналистское.

Вторую партию пенициллина — небольшую — оставляли здесь. За ней будет присматривать Семён.

Лекарства я приказал разделить.

— Часть сюда, — сказал я, когда банки легли в один ящик. — Часть в другие.

— Чтоб все сразу не пропало. Верно.

— Да. Может случиться все, что угодно. Лошадь, например, сломает ногу. На камнях, на размытой тропе, где угодно. И я не хочу, чтобы вместе с лошадью сломалась вся наша медицина.

Самые сильные партии, по титру, я велел уложить еще и в медицинские сумки, которые повезут люди. Падение одной лошади теперь ничего не решало.

Оружие и снаряжение собирали отдельно.

Диоптрических прицелов штучных сделали семьдесят два, и мастерская их все еще гнала. Маленькая часть оставалась на севере, лучшим стрелкам в ротах; основное я забирал на юг. Глушителей вышло много, хотя и меньше, чем хотелось: двенадцать коротких труб на наганы, двадцать две малошумные насадки на трехлинейку и десять длинных, тяжелых, для засады, которые делали дольше всего. Ослабленных патронов, тех, что идут тише звука, нарубили с тысячу и перед выходом еще раз испытали: за полсотни шагов выстрел уже не слышно.

Мин я брал большую часть. Это был главный груз и главная тяжесть. Короба, заряд, засыпку, принадлежности везли порознь, в отдельных ящиках, переложенных ветошью. Самое опасное не в готовом к делу виде, чтобы падение лошади на камнях не обернулось бедой; собирать мину предстояло уже на месте. За это отвечал сапер.

Пластырь и зеленку уложили к медицинскому запасу. Зеленку я вез свою.

Обоз собирался небольшой, но хлопотный.

Нас будет двадцать человек на тридцати с лишним лошадях. Телег решили не брать вовсе. Каждый человек верхом, груз на вьючных лошадях, несколько запасных налегке. Так можно держать по сорок-пятьдесят верст в ясный день и не стоять сутками, если дорогу размоет.

Начальником всей вооруженной части шел Стрижак. Маршрут, походный порядок, охрана, разведка, лагерь, бой, все это он брал на себя, и это было правильно. Я врач, мое дело груз и медицина, куда что доставить и кого лечить. Командовать походом я не умею, а он умеет, и незачем мне лезть, куда не надо.

Из десятка Стрижака за дни сахалинского воздуха и моего лечения в строй встали как раз девять. Бабкин махал рукой почти свободно, Черкасов забыл про ключицу, Буров ходил в разношенном сапоге и ходил много.

Я не пустил только Дронова: с его контузией лезть в тайгу, в разъезды и по сопкам значило погубить человека. Я велел ему отлеживаться при Розанове, и тот, поворчав, согласился. Стрижак тоже согласился с неохотой: Дронов был у него лучший глаз во всей команде.

Ракитин решил ехать со мной. Двоих своих, Лаврова и Селиванова, он оставлял на севере, при жандармском пункте.

— На хозяйстве, — сказал он. — Пункт только-только завели, бросать нельзя. А сам поеду с вами.

— Зачем вам юг, Андрей Платонович?

— А затем же, зачем и вам. Там будет война, а где война, там и моя работа. Диверсанты, лазутчики, подозрительные лица, документы. Этого на юге будет много. И потом.

Он усмехнулся.

— Может, маузер свой испытаю в деле.

Он показал мне пистолет. Новенький, в деревянной кобуре-прикладе, с длинным стволом. Хорошая штука, я оценил. С такой кобурой, пристегнутой к рукояти, из него можно бить шагов на двести, чего ни один револьвер не даст. Правда, вблизи он уступает моему кольту. С ног он не валит.

— Серьезная машинка, — сказал я.

— Серьезная. — Ракитин убрал его в кобуру. — Надеюсь, зря вез.

Военного фельдшера мне дал Тарасенко, из резервного батальона. Жарков, Тимофей Егорович, лет тридцати пяти, спокойный, с руками, которые знали свое дело. Без него нельзя. Фельдшер на то и фельдшер, чтобы перевязать, пока я режу другого.

Старшим санитаром шел Нестеров, обученный солдат, который знал наизусть, где в медицинских ящиках что лежит. Когда нужен зажим, его надо подать, а не искать по сумкам.

Инженерный груз вел артиллерийский унтер-офицер Бочкарев. Официально за ним числился «специальный казенный груз», а на деле мины и весь их учет: сколько, где, кому выдавать. Стрижаку в бою незачем разбираться, в каком ящике заряд, а в каком засыпка.

Охранный конвой составляли четверо солдат Александровского резервного батальона во главе с младшим унтером Редкиным. По бумагам они были приставлены к казенному грузу и давали экспедиции законный вид, а в деле должны были стать ядром пехотной группы.

И проводник. Без своего человека на тракте нечего и соваться. Мне нашли ссыльнопоселенца Лагутина, Терентия. До каторги он гонял почту где-то под Томском, а на острове двенадцатый год ходил по южному тракту с казенными обозами. Знал каждую просеку, каждый брод, каждое зимовье и место, где можно сменить лошадей. Он же, как выяснилось, очень часто имел дело и с местными: торговал, брал у них рыбу, кое-как объяснялся на их языке. Это может очень пригодиться.

Получалось, повторю, двадцать человек. Лошадей под людей двадцать, под вьюки десять с лишним, да три-четыре запасных, которых ведут налегке и пускают в дело, когда какая-нибудь натрет спину или выдохнется. Всего за тридцать голов. Не бесконечная колонна обозных телег, а два десятка всадников и цепочка вьючных лошадей за ними.